это имя её сейчас уже отдельно не интересовало, оно у неё в голове превратилось в просто «он», в просто «этот», в просто «тот, что приносил кофе». Этот «тот» — да, приносил ей кофе. Спускался к ней в лабораторию, к её рабочему месту, ставил картонный стакан рядом с её ноутбуком, и говорил: «ты опять забываешь поесть». Это длилось примерно полгода. Где-то на четвёртом месяце он её пригласил на ужин. Она отказала. Аккуратно — она умела отказывать аккуратно, потому что она всегда боялась обидеть. Он принял отказ хорошо. Спокойно. Без лица «теперь я её ненавижу». И продолжил приносить кофе. Это её, в общем, и обмануло. Она думала, что мужчина, который продолжает приносить кофе после отказа, — это мужчина, который её уважает.
Глава 12. Без свидетелей
К семи дом изменился.
Лилит услышала это раньше, чем увидела: коридоры, прежде дававшие звуку гулять под потолком, начали звук гасить — кто-то прошёл по второму этажу с тяжёлым ковром на руках, развернул его в малой проходной комнате, и шаги после этого стали мягкими, как в вате. По лестнице носили посуду — она слышала тонкий звон фарфора через две двери и стены; кто-то ронял ложку, кто-то одёргивал того, кто ронял. В её комнате пахло свечами — не воском, а тем, чем свечи пахнут после долгого хранения в шкафу, через бумагу, через холщовый мешок, — пыльно, сладковато, с тонкой ноткой ладана, которой здесь не было ни вчера, ни позавчера.
Дом готовился. Не суетливо — методично. Так не готовятся к ужину; так готовятся к церемонии, у которой ужин — только видимая часть.
Клэр зашла без стука в шесть сорок. Постояла у двери. Осмотрела Лилит.
Блэр стояла за её спиной с серебряным подносом. На подносе — что-то завёрнутое в чёрный бархат, размером с кулак. Лилит посмотрела на бархат, и в горле у неё под ошейником что-то сжалось рефлекторно, потому что бархат на серебряном подносе в этом доме не предвещал ничего.
— Что это.
— Подарок гостя.
Блэр развернула. Внутри — серьги. Тонкие, длинные, с чёрными камнями, гранёными так, что в искусственном свете лампы они вспыхивали с задержкой на полсекунды, как вспыхивают на сцене реквизиты.
— Гость присылает подарки женщинам, к которым его пригласили, — сказала Клэр без интонации. — Это его манера. У него их много. Не льсти себе.
— Я не льщу.
— Не путай это с интересом. Носим их потом — все равно мы. Через год эти серьги будут у меня в шкафу. Сегодня — побудут на тебе. Шею не вытягивай, под подбородком вес неприятный, я знаю по себе.
Лилит взяла серьги. Камни были холодные. Не как ошейник под платьем — другой холод, более точечный, как холодит мокрая сталь. Она надела одну, вторую. Серёжки оттянули мочки сильнее, чем привычные ей серебряные крошечные шарики, с которыми она ходила пять лет.
— Подарок принят, — констатировала Клэр. — Господин будет доволен. Гость, наверное, тоже. Пошли.
Малая столовая — не та, в которой её кормили в обычные вечера. Меньше. Глубже в доме. Без окон. Свечи — в трёх канделябрах, по семь свечей в каждом, и больше никакого света, потому что современных ламп здесь не было, или их погасили, и тени в углах стояли так глубоко, что углы казались уходящими в комнаты за стенами, которых не было.
Стол — длинный для троих. Кэлан — во главе. Рейн — слева от него. Место справа — её.
— Лилит, — сказал Кэлан, не вставая. — Садись. Мы тебя ждали ровно столько, сколько ты заставила нас ждать. Это, как ты знаешь, моё любимое занятие.
— Прошу прощения.
— Не нужно. У тебя сегодня было насыщенное утро. Прогулка, оранжерея, склеп. По меркам этого дома — рабочий день. Ты, наверное, утомилась.
— Не очень.
— Какая удача. Тогда садись.
Она села.
— Ты, я смотрю, надела серьги, — сказал Рейн. И улыбнулся — той же улыбкой, что в гостиной. — Я польщён.
— Это вежливость.
— Конечно. Вежливость всегда есть приятный побочный эффект.
Кэлан посмотрел на Рейна. Долго. Сделал глоток вина — медленный, обстоятельный.
— Рейн, — сказал он. — Ты что, привёз ей серьги.
— Да.
— Из коллекции.
— Да.
— Ты в курсе, что это слегка нарушает несколько правил гостеприимства.
— Я в курсе. Я нарушаю их с тысяча шестьсот восемьдесят шестого года, и пока никто меня за это не убил.
— Я не теряю надежды.
— Меня радует твой оптимизм, Кэлан. Он у тебя был всегда. Особенно в восемнадцатом веке, когда был совсем не к месту.
Подали первое.
Лилит увидела, что у неё перед тарелкой — три ложки, две вилки, нож с зазубренным лезвием для рыбы и нож с прямым для мяса. Ей этого было слишком. Она взяла среднюю ложку. Кэлан проследил движение её руки.
— Не та, — сказал он. — Слева, самая крупная. Это суп, а не бульон. Разница для тебя сейчас несущественна, но обед — это последовательность правильных решений, ни одно из которых не имеет отношения к голоду.
— Спасибо.
— Не за что. Я обучаю.
— Ты её обучаешь? — переспросил Рейн. — Или дрессируешь?
Глава 13. Верхний ящик
Манжету сняла Клэр.
Не он. Что Лилит отметила сразу — раньше, чем встала с подушки, раньше, чем поняла, что в комнате светло, что на стуле уже лежит её обычная одежда — брюки, свитер, без платья, — и что серьги тоже исчезли с тумбочки, и кто-то их забрал, не разбудив её.
— Господин велел передать: вторая половина суток закончилась в восемь ноль три. Сейчас восемь ноль четыре. Радуйся своему счастью, — сказала Клэр без интонации.
— Где он.
— Не наше дело. И не твоё.
Клэр коротко повернула ключ в манжете. Кожа под ремнём была красная, не натёртая — просто длинно отдавленная, со складками от внутреннего шва. Цепь Клэр свернула — тем же сворачиванием, как сворачивают шнур, — и опустила в карман своего платья. Манжету — туда же.
— Господин велел озвучить, — сказала Клэр, и Лилит услышала, как она читает по памяти, без выражения, без знаков препинания, как читают служебные распоряжения: — Передвижение по дому в светлое время — кроме западного крыла. Оранжерея — твоя. Библиотека — нет. Кухня — нет. Парадные комнаты — нет, кроме как по приглашению. Северная галерея — нет. Подвал, чердак, чёрная лестница — нет, кроме как с сопровождением. Двор — с Робертом, в зимней одежде, не дольше двух часов подряд. Цокольный этаж — нет, никогда, никаких исключений. Это всё.
— Это уже больше, чем было.
