звуков этого дома, и дверь, и костюм, и шрам на виске, и руки за спиной, и взгляд, который прошёлся по комнате как сканер: поднос пустой, она — в кресле у окна, в ночной одежде, как обычно, хотя в её распоряжение был целый гардероб, колени подтянуты — ноги на кресле, учебник по неорганической химии раскрыт на коленях, но она не читала, она смотрела в окно, где деревья стояли неподвижно в сером воздухе, без ветра, без движения, как декорация, которую забыли убрать.
— Ты не читаешь, — сказал он от двери. — Я думаю. — Опасное занятие. Особенно здесь.
Он прошёл внутрь — не к окну на этот раз, а к камину, который был мёртв уже несколько дней: угли осели, превратились в серую пыль, и от него пахло только золой и холодным камнем. Дворецкий посмотрел на решётку, потом на дрова в корзине рядом — аккуратно сложенные, берёзовые, с белой корой, — и сделал что-то, чего раньше не делал: сел. Не в кресло — на низкий табурет у камина, тот, который стоял там, видимо, с тех пор, когда кто-то следил за огнём вручную, и его колени в тёмных брюках оказались почти на уровне подбородка, и поза была настолько неожиданной для человека, который обычно стоял прямо, как хребет этого дома, что Лилит забыла про учебник.
— Камин, — сказал он, глядя на мёртвые угли. — Ты не просила разжечь. — Я не знала, что можно просить. — Можно. Я зажгу, если хочешь. Дрова привозят из леса, — он кивнул в сторону окна, — раз в неделю. Местный лесник. Человек. Один из четырёх людей, которые знают, что этот дом существует, и единственный, кто приезжает регулярно. Он оставляет дрова у ворот, берёт деньги из ящика на столбе и уезжает, не глядя на окна. Его дед делал то же самое. И прадед.
Лилит закрыла учебник. Пальцы легли на обложку — привычный жест, якорь, который она использовала, чтобы не дрейфовать.
— Сколько поколений? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
В голове же бушевала буря. «Поколения… Значит, это не просто дом — это система. Устоявшаяся, закостенелая, как плесень на старых стенах. Но если есть традиция — значит, есть и слабые звенья. Лесник. Он видит ворота. Видит дом. Может, он знает больше, чем говорит. Или хотя бы может вывести меня к людям.»
Она незаметно скользнула взглядом по окну, прикинула расстояние до ворот. Если выскользнуть ночью, когда все спят… Но нет, близнецы не спят по ночам. Они ходят по коридорам, шепчутся, слушают. Однажды она слышала, как они скребутся в дверь её комнаты, будто звери. Тогда она не спала — боялась закрыть глаза.
— Его семья обслуживает дом с тысяча восемьсот двенадцатого года. Основатель династии — крестьянин по фамилии Ковач, который однажды заблудился в лесу, вышел к воротам, увидел то, чего не должен был видеть, и вместо того чтобы бежать, постучал в дверь и предложил рубить дрова. За деньги. — Дворецкий чуть повернул голову, и свет из окна лёг на шрам по-другому, превратив его из линии в тень. — Господин нашёл это забавным. В те времена людей, которые стучали в эту дверь, обычно не выпускали обратно. Ковач стучал каждый вторник сто девятнадцать лет. Умер в тысяча девятьсот тридцать первом, в своей кровати, в возрасте девяноста трёх лет. Что для крестьянина в Восточной Европе в тот период — статистическая аномалия.
Лилит слушала. Не перебивала. Она уже поняла — не разумом, а чем-то ближе к интуиции, к тому рефлексу, который подсказывает химику, что реакция идёт правильно, по цвету раствора, по скорости пузырьков, — что дворецкий пришёл не проверять и не приказывать. Он пришёл говорить. И это было настолько необычно, что она боялась спугнуть.
— А деревня или город? — спросила она как можно небрежнее. — Далеко?
Конечно, она знала ответ — их господин недавно сказал, что до ближайшей деревни около тридцати километров через лес. Но одно дело — случайно услышанное, и совсем другое — подтверждение из уст дворецкого. Каждое совпадение, каждое слово, подкрепляющее уже известные факты, превращалось в кирпичик её будущего плана.
Она отвела взгляд к окну, будто её больше интересовали серые деревья за стеклом, чем ответ. Ресницы чуть дрогнули — единственный признак того, как напряжённо она ждёт реакции. В голове уже выстраивалась цепочка: «Если город в тридцати киллометрах, значит, там есть люди. Если лесник ездит каждую неделю, значит, тропа проходима. Если он оставляет дрова у ворот, значит, подъезжает близко — возможно, даже останавливается на несколько минут…»
Дворецкий медленно повернул голову. Его взгляд снова прошёлся по ней — теперь медленнее, внимательнее, будто он считывал не только слова, но и то, что за ними.
— Примерно в тридцати километрах, небольшой городок, — ответил он. — Через лес. Но тропы там… коварны. Многие терялись.
«Ложь», — мгновенно подумала Лилит. «Или полуправда. Он хочет запугать. Но тридцать километров — это преодолимо. Если идти ночью. Если взять что-то на случай… Спокойно. Не торопись. Собирай информацию. Каждый факт — это шаг к свободе.»
Глава 8. Заметки на полях реальности
На следующий день, восьмой день пребывания её в этом особняке — в её «новом доме», как с холодной учтивостью высказывался дворецкий, — она упала.
Не в обморок — просто ноги перестали держать, и это случилось в самый бессмысленный момент: она встала с кровати, чтобы дойти до ванной, и пол ушёл из-под ступней. Колени встретили ковёр мягко, почти нежно, и Лилит сидела на полу своей комнаты, и тело отказывалось подчиняться. Это было унизительнее, чем ошейник, потому что ошейник надевали другие, а ноги были её собственные — и они предали.
Она услышала за дверью шёпот — тихий, шипящий, будто змеиное шипение в темноте. Голоса близнецов. Впервые она уловила их имена, произнесённые друг другом — так, словно это был запретный ритуал:
— Клэр, иди проверь, — прошипела старшая, Блэр. Её голос был острым, как лезвие. — Вдруг эта тварь развалилась на полу. — Может, сдохнет наконец? — равнодушно отозвалась Клэр. В её тоне не было ни капли сочувствия, лишь скука и раздражение. — Надоело таскать её, как мешок с костями. — Господин не позволит, — отрезала Блэр. — Пока она ему нужна, мы будем её поднимать. Идём.
Лилит стиснула зубы так сильно, что заныли челюсти. Внутри вскипала ярость — горячая, жгучая, готовая вырваться наружу. Каждая фраза близнецов, каждое их слово вонзалось в неё, как игла. «Тварь, мешок с костями… Как они смеют? Как смеют говорить так о человеке — пусть
