показывала Лилит содержимое принесённых коробок, Клэр приготовила ванную.
— Ванная готова, — произнесла младшая, её голос звучал, как шелест сухих листьев. — Поторопись.
Лилит вошла в ванную. Воздух был пропитан тяжёлым ароматом масел — лаванда. Вода в ванне казалась чёрной в тусклом свете единственной свечи. Младшая близняшка стояла у края, наблюдая, как Лилит раздевается. Её взгляд был пустым, но в нём читалось что-то, от чего по спине пробежал холодок.
Вода обволокла тело, как саван. Лилит закрыла глаза, пытаясь отключиться от всего, но даже здесь, в этой мнимой уединённости, она чувствовала их присутствие — они были повсюду, как тени, которые не исчезают даже при свете. Мочалка скользила по коже, смывая не грязь, а последние остатки надежды. Мыло пахло чем-то сладким, приторным, почти тошнотворным.
Глава 11. Голос, который назвал её человеком
Утром дверь открылась без стука. Не близнецы — он.
Кэлан стоял в дверях. Та же рубашка, тёмная, рукава закатаны. Лицо — каменное, без выражения. Обычное. Утреннее. Как будто ночи не было.
Лилит сидела на кровати. Смотрела на него. Не отводила взгляд — потому что отвести означало спрятаться, а прятаться она не собиралась, и это было единственное, что у неё оставалось: смотреть.
Он прошёл к окну. Отодвинул штору. Свет — серый, зимний — упал на пол.
— Роберт говорил о твоём желании прогуляться, — сказал он, и голос был тем же, ровным, деловым, голосом, которым он объяснял стоимость вина. — Думаю, за эту ночь я могу дать тебе такую привилегию.
За эту ночь. Привилегия. Лилит услышала слова, и каждое слово было — лезвием, точным и чистым, и от каждого что-то внутри неё отрезалось, маленький кусок, и куски падали и не возвращались.
Он повернулся к двери. В коридоре — близнецы, она увидела их силуэты, парные, одинаковые.
— Следите за ней, — сказал он, не оборачиваясь. — Чтобы ничего не удумала.
Близнецы кивнули — одновременно, синхронно.
Он вышел. Не посмотрел на неё. Не сказал больше ничего. Шаги — бесшумные, как всегда, — и тишина, и дверь осталась открытой, и близнецы стояли в проёме, и ждали.
— Оставьте меня, — сказала она близнецам. Тихо. Без силы.
Старшая посмотрела на младшую. Младшая — на старшую. Бессловесный обмен.
— Одежда и завтрак, — сказала старшая. — Тридцать минут.
Они вышли. Дверь закрылась.
Лилит закрыла глаза. Дыхание — медленное, считанное. Вдох — четыре секунды. Выдох — четыре секунды. Как в лаборатории, когда разбивалась колба с реагентом и нужно было не паниковать.
Она получила воздух. Прогулку. Привилегию. И цена этой привилегии — ночь, и укусы, и боль, и рваное бордовое кружево на полу, — и от мысли о цене слёзы пришли снова, и она плакала, и каждый всхлип болел в груди, там, где прокус, и каждый вдох болел в рёбрах, там, где лежала его рука.
Потом перестала.
Вытерла лицо. Выпрямила спину. Посчитала: вдох — четыре. Выдох — четыре и вспоминала утро того вторника.
Она его старалась не вспоминать, но утро лезло само. В то утро она встала в без пятнадцати семь, потому что у неё с понедельника по пятницу будильник стоял на без пятнадцати семь, и она этот будильник за пять лет работы в лаборатории так ни разу и не передвинула. Она встала, и у неё в окно шёл сероватый рассвет, потому что был ноябрь, и в ноябре в её городе в без пятнадцати семь ещё темно, а к семи начинает сереть. Она пошла на кухню, поставила чайник, и пока чайник грелся, сделала два бутерброда — один себе, один в работу. С сыром. Хлеб у неё был ржаной, она его покупала в одной и той же булочной по пути домой, всегда один и тот же сорт, потому что переменные надо контролировать. Это была её шутка с собой. Это была шутка, над которой она смеялась одна, потому что в её жизни не было никого, кто бы оценил.
Родители у неё были, когда ей было двенадцать — погибли в автокатастрофе.
Мать — преподаватель литературы в школе, тоненькая, с тонкими руками, с двумя кольцами на безымянном пальце левой руки (одно — обручальное, второе — её собственной матери, бабушки Лилит, которая умерла в две тысячи восьмом и оставила его дочери, и дочь его теперь носила и не снимала). Отец — врач, не хирург, терапевт, очень усталый и очень добрый, и в нём было что-то такое, чего Лилит во взрослой жизни больше ни у кого не встречала: умение слушать. Не делая лица «я слушаю». Не кивая. Просто — отдавая своё внимание целиком, как отдают полотенце мокрому. Отец её был — единственный человек, при котором она в детстве могла говорить медленно, потому что отец не вырывал у неё слова и не подсказывал. Отец её ждал.
Утром того вторника она вышла из дома в без пятнадцати восемь. У неё был зонтик, потому что обещали дождь, но дождь не пошёл, и зонтик она так и носила в сумке весь день, и в лаборатории положила его на стул, и в обед взяла, и понесла обратно, и в восемь вечера, когда выходила с работы, зонтик у неё всё ещё был, и ей всё ещё не пришлось его открыть. Это, по идее, мелочь. Но она потом думала об этом — о том, что зонтик так и не пригодился. О том, что когда её обхватили сзади, и когда она почувствовала на лице тряпку, пахшую чем-то очень сладким и очень неправильным, — в правой руке у неё был зонтик, и она этот зонтик не выпустила. Она потом, кажется, его выпустила уже в машине — или в подвале — или ещё где-нибудь, она не помнит. Зонтик пропал. Зонтик остался где-то там, в той своей прошлой жизни, как остался её ноутбук, и её бутерброд с сыром, и её бабушкино кольцо. Бабушкино кольцо у неё было на правой руке, на среднем пальце. Когда она очнулась в подвале — на руке его уже не было. Кольцо забрали. Это, в её перечне утрат, было — не самое страшное, но среди первых.
И ещё одно — она не любила это вспоминать, но вспоминала, и сегодня тоже.
Был — он.
Не господин. Этот.
Тот, из её прошлой жизни. Молодой человек, с которым она работала в одной компании, не в её отделе, в соседнем — в логистике. Он был на год старше. Звали его — ну, неважно как звали, потому что
