class="p1">— Это ровно столько, сколько было обсуждено вчера. Не льсти себе.
Блэр стояла у двери. Не входила. На её лице — выражение, которого Лилит у них раньше не видела: лёгкая, как сквозняк, скука. Не та скука, которая бывает у людей, ожидающих в очереди. Та, которая бывает у тех, кто видел уже сотни одинаковых утр, и сегодняшнее ничем не отличается, и они это знают, и им не интересно.
— Господин сегодня вечером ужинает с гостем без тебя, — добавила Клэр, уходя. — Тебе пришлют поднос. К одиннадцати — алтарь. Не наедайся.
Дверь закрылась.
«Не наедайся».
Лилит, оставшись одна, повторила это про себя и почувствовала, как тело сразу — рефлекторно, прежде головы — поняло, что значит этот глагол в этом доме, в это время суток, при таком расписании. Не «не объедайся». «Не наедайся» — потому что слабый желудок плохо сочетается с тем, что произойдёт в одиннадцать. Это была инструкция кухни перед операцией. Это была подготовка тела к процедуре, в которой тело — расходник.
Она встала. Подошла к окну. День был серый, ровный, с низким снежным небом, какое в конце января держится по пять-шесть дней без перемен и потом ломается одним внезапным морозом за минус двадцать. Деревья за стеклом стояли с прошлогодней инеевой коркой на верхних ветвях, нижние — голые. Между ними, за углом дома, угадывалось каменное низкое — склеп, она знала, что он там, не видя его.
Лилит подумала: одиннадцать — это через два часа сорок минут. Оранжерея — через десять минут.
Она оделась.
В оранжерее за ночь ничего не изменилось.
Тот же воздух. Та же стеклянная духота. Те же ровные ряды растений, подвязанных проволокой, упирающихся в стеклянные стены побегами, которые их обладатели — растения, не дворецкие — уже не знали, куда девать. Лилит сегодня посмотрела на них иначе. Не как на оформление вампирского сада. Как на состав. Вот этот — лавр, она узнала по тому, что лист был похож на купленный в магазине. Этот — мирт. Этот — что-то цитрусовое, мёртвое, с засохшим плодом на скрюченной ветке. Этот — олеандр. Олеандр она узнала по запаху, тонкому, сладковатому: ядовитое растение, в больших дозах — летальное, в малых — кардиостимулятор. В таких количествах — на одном кусте — около ста миллиграммов олеандрина в листьях, в зависимости от сезона. Этого хватит, чтобы остановить сердце взрослого мужчины. Если бы взрослый мужчина пил его настой. Чего, в общем, не делают.
Она остановилась. Удивилась тому, что подумала.
Подумала ещё раз — медленнее, отдельно. И поняла: это не план. Это лаборатория. Это привычка считать в составах, в дозах, в эффектах, привычка, наработанная за пять лет на одном и том же стуле в одном и том же кабинете. Не план. Состав.
И, на всякий случай, она прошла мимо олеандра, и проверила — есть ли у куста табличка. Таблички не было. Только тонкая бирка на проволоке: римская «O», и две цифры. Год посадки — две тысячи девятый. Это значило — куст моложе её работы в лаборатории на полтора месяца. Это значило, что когда она получила свой диплом и впервые надела халат, в этой оранжерее в тысячах километров отсюда кто-то сажал в землю молодой олеандр, не зная, зачем, или зная, или планируя — как сажают эти растения те, кто потом будет в зимние утра ходить мимо них к пианино.
Лилит подошла к пианино.
Открыла крышку клавиатуры — медленно, без той вчерашней суеты, с которой открывают что-то впервые. Сегодня это уже было своё. Кость пожелтела по краям, но не повсюду — в центре, на средних октавах, клавиши были светлее, как будто их кто-то протирал чаще, или как будто здесь, на этих нотах, дольше держали пальцы. Она нажала «соль» в третьей октаве. Звук вышел чистый. Чище, чем вчера. Или ей казалось, что чище, — потому что между вчера и сегодня в её голове сменилась рамка.
И — она открыла верхний ящик.
Не сразу.
Сначала постояла. Посчитала пульс на шее, под ошейником — он шёл сегодня медленнее, чем за столом вчера, шестьдесят два, шестьдесят три. Послушала тишину. В оранжерее тишина не была абсолютной — что-то поскрипывало в трубе отопления, что-то жужжало в стекле под потолком, далеко в доме хлопнула дверь, и эхо дошло сюда с задержкой на половину секунды. Никаких шагов в радиусе двадцати метров.
Глава 14. Записи Лилит
Прошло три дня.
Дни в этом доме перестали быть разными после того, как у них появилось расписание. Расписание Лилит вывела сама — не получая его в готовом виде, а складывая из косвенных совпадений: когда близнецы расходятся по своим делам, когда Роберт уходит на дальний обход, когда Кэлан запирается в северной галерее с Рейном, и когда из всего этого получается окно — четыре часа в середине дня, в которые она была наименее под наблюдением.
В первое окно — на следующее утро после алтаря — она спросила у Роберта бумагу. Объяснила: ноты надо переписать в собственный почерк, оригиналы тонкие, рассыпаются, она боится их трепать. Роберт посмотрел на неё долго — секунды две, не больше, — и принёс к вечеру пачку. Линованная нотная бумага, плотная, белая, около пятидесяти листов. И — отдельно — обычная, в клетку, тетрадь. Без обложки.
— Это, — сказал Роберт, — на случай если рука устанет от нот и захочется записать что-нибудь не связанное с музыкой. Я не спрашиваю, что. Я просто оставляю.
Лилит на него посмотрела. Тот же ровный взгляд, что в первый день. Никаких ни нюансов, ни намёков. Просто человек выполнил поручение и приложил к нему собственную инициативу, которая укладывалась в служебные рамки настолько точно, что её невозможно было прочесть как сочувствие.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что. Если господин спросит — это для нот.
Она кивнула.
Тетрадь стала жить под матрасом. Под нижней простынёй, у изголовья, у северной стены. Близнецы матрас не поднимали — это было ниже их функций. Уборщица — другая женщина, не Эма, пожилая, безмолвная, появляющаяся раз в три дня, — поднимала, но клала на место, и за двое суток Лилит уже выяснила, что эту женщину можно не считать за наблюдателя: она работает руками, не глазами.
Тетрадь была её первым настоящим имуществом в этом доме. Не подарок. Не выдача. Просьба, исполненная.
К третьему дню Лилит составила в этой тетради три страницы списка.
Не по разделам — по мере появления. С маленькими стрелками, отсылающими
