И слава богу — все, к чему он прикасается, он превращает в дерьмо. Как болезнь, которая заражает все вокруг.
— Опоздал, — бурчит Томми, не поднимая взгляд от коробки передач «Мустанга». Голос у него хриплый от двух пачек сигарет в день, что он курит с молодости.
Я не знаю, сколько ему лет. Думаю, под семьдесят. Но он каждый день в мастерской, вкалывает больше, чем парни вдвое моложе.
Скорее всего, он будет приходить сюда, пока не умрет.
Его отец открыл эту мастерскую, когда Томми был ребенком, и назвал ее в его честь — чтобы однажды передать сыну. Только на Томми эта династия и закончится: своих детей у него нет.
Лишь мы — несколько парней, что дают ему больше хлопот, чем родные сыновья.
— Да, прости, — бурчу я, снимаю с крючка возле офиса свой замасленный комбез и влезаю в него.
Я ненавижу опаздывать. Это случается редко, тем более из-за… таких «дополнительных занятий». Просто потерял счет времени. Виноват.
Наконец он поднимает глаза от «Мустанга» и смотрит на меня. Лицо обветренное, будто его всю жизнь сушило на солнце. Через лоб тянется ровная полоса машинного масла.
— Думал, мы не будем превращать это в привычку? — он поднимает бровь.
Он говорит про прошлую неделю, когда я опоздал на час из-за того, что дома все пошло к черту, и я не хотел оставлять маму. Естественно, он об этом не знает.
Я никому не рассказываю про личную жизнь. Но если бы и рассказал — то ему. Томми слишком наблюдательный старик. И, по правде говоря, один из немногих людей, кому не плевать на меня.
— Да. Прости, старик. Больше не повторится.
Он что-то мычит, возвращается к коробке передач. Мало говорит, но когда говорит, ты слушаешь.
— Ложись спать, я разберусь. Поздно уже, — говорю я, подходя к «Мустангу» и доставая из кармана черную бандану, чтобы убрать волосы с лица.
Волосы уже слишком длинные, но ни времени, ни лишних денег на стрижку нет. Пару раз думал просто сбрить все к черту — этим летом жарко, как в аду, — но пока не дошли руки.
— Не указывай мне, пацан, — бурчит он, но все же откладывает ключ и выпрямляется. Спина у него уже не та, и после нескольких часов, согнувшись над машиной, он еще более раздражен, чем обычно. Но никогда в этом не признается.
Гордость — странная штука.
— И не указываю. Но если все сделаешь сам, что останется мне? — пожимаю плечами. — Мне нужна работа.
И я не вру, мне нужны деньги. Даже если отец как-то продержится на работе дольше месяца, рано или поздно он все испортит, и все мои сбережения уйдут на оплату аренды.
— Да, знаю. Как мама? — он вытирает руки тряпкой и смотрит мне прямо в глаза. — Все нормально?
— Нормально.
Он не знает всего, что происходит, но догадывается. И это его способ спросить, не спрашивая.
Думаю, он догадывается с того дня, как я в четырнадцать пришел сюда с двумя синяками под глазами и разбитой губой, попросив работу, не зная о машинах ровным счетом ничего.
С тех пор мы нашли схему: он отдает мне ночные смены, а я разбираюсь с тем, что не сделали днем.
Мне это нравится.
Тишина.
Пауза от домашнего ада.
И однажды я отплачу ему за все.
За то, что всегда оставляет для меня место на диване в квартире над мастерской. За то, что не задает вопросов, на которые я не хочу отвечать.
Он спас мне жизнь больше одного раза.
Томми кивает, уголки его глаз морщатся:
— Хорошо. Пару машин сегодня пригнали. Хочу закончить их к концу недели. Чертов электрокар с проблемой батареи. Удивительно, да?
Он ненавидит электромобили. Если бы не деньги, он бы разворачивал их прямо у ворот. Говорит, Америка была лучше, когда все держалось на мускуле1, а не на батарейках.
— Сделаю. Увидимся завтра, — отвечаю, кивая.
Он колеблется секунду, будто хочет что-то добавить, но просто кивает и бормочет «давай».
На ремонт уходит всего пару часов, и домой я возвращаюсь после двух ночи.
Я настолько выжат, что чуть не вырубился за рулем. Мне срочно нужно выспаться. План простой: душ, еда, и через полчаса я уже в кровати. Это даст мне примерно шесть часов сна перед лекцией по бизнес-экономике.
Теперь, когда снова начались занятия, придется урезать часы у Томми. Хоккейный сезон на носу, а значит, между хорошими оценками и выматывающими тренировками, подготовкой и играми, времени на подработку почти не останется.
Придется жить на сбережения.
Нам придется.
Сбрасываю сумку у двери, тихо стаскиваю кроссовки. Взгляд скользит по гостиной и останавливается на маме, свернувшейся на диване. Она спит.
Выглядит спокойно, и от этого внутри у меня что-то сжимается. Хотел бы я, чтобы ее жизнь была легче. Чтобы у нее было то спокойствие, которого она заслуживает.
Но этого не будет. Не пока она остается в этом доме с ним.
Я пытался убедить ее уйти. Уговаривал столько раз, что и не вспомню. Предлагал снять нам двоим квартиру. Но она всегда отказывалась. Говорила, что он ее муж, что она не бросит его, даже когда тяжело. Что они дали клятвы, и она не откажется от них.
Как будто то, что он пытается избить ее до полусмерти — это просто «тяжелый период».
Вот почему я до сих пор живу дома, а не в кампусе. Потому что я не оставлю ее здесь с ним.
Не могу. Меня пиздец как пугает мысль, что я не буду рядом и не защищу ее.
Мало что может сделать меня слабым. За свою жизнь я построил стену от всего, что могло бы меня задеть.
Но мама — это мое слабое место.
Самое мягкое. Самое уязвимое.
Я сожгу весь мир ради нее.
Начав с отца, если придется.
ГЛАВА 2
ЛЕННОН
Нет ничего, что я ненавижу больше, чем опаздывать.
И конечно же, именно сегодня, из всех возможных дней, это и произошло.
Виноват мой перфекционизм, но после месяцев ожидания я не хочу терять ни секунды.
Сдавленно вздыхаю, поправляю сумку на плече одной рукой, а другой распахиваю дверь арены.
Резкий холодный воздух бьет по щекам — долгожданное спасение от удушающей жары снаружи. Не верится, что целый год прошел с тех пор, как я последний раз была на льду. Год с тех пор, как чувствовала его под коньками.
Кажется, будто прошло куда больше. Особенно когда ты посвятила любимому делу больше
