к моему огромному облегчению. Девушка уходит, явно рассчитывая, что брат последует за ней.
На миг мы зависаем. Это наше короткое, полное досады аутро.
– Ну, еще увидимся, – говорит потом Ной.
«Надеюсь», – хочу ответить я, но вдруг пугаюсь излишней напористости. Я способен флиртовать с лучшими из лучших, но только если это ничем не чревато.
А это вдруг чревато.
– Увидимся, – повторяю я. Ной уходит, когда Зик начинает играть новый сет. У самой двери Ной поворачивается ко мне и улыбается. Я чувствую, что заливаюсь краской.
Мне больше не танцуется. Когда загружен, зажигать трудно. Порой танцуешь, чтобы груз скинуть, но этот груз мне скидывать не хочется.
Мне хочется его сохранить.
– Как думаешь, он на стороне жениха или на стороне невесты? – спрашивает Джони после концерта.
– Думаю, нынче люди могут садиться где хочется, – отвечаю я.
Зик собирает свою аппаратуру. Мы стоим, прислонившись к его микроавтобусу «фольксваген», и щуримся, чтобы превратить свет уличных фонарей в звездный.
– Думаю, он на тебя запал, – не унимается Джони.
– Джони, ты думала, что Уэс Траверс на меня запал, а он хотел лишь списать у меня домашку, – напоминаю я.
– Тут другое дело. Пока Зик играл, этот парень стоял в отделе архитектуры и искусства. Потом он перехватил твой взгляд и приблизился. Его вовсе не селф-хелп интересовал.
Я смотрю на часы.
– Так, карета вот-вот превратится в тыкву! Где Тони?
Он обнаруживается неподалеку – лежит посреди улицы на островке, присвоенном местным отделением клуба «Киванис»[4]. Глаза у него закрыты. Тони слушает музыку проезжающего мимо транспорта.
Я перелезаю через ограждение и сообщаю ему, что заседание научного кружка почти закончилось.
– Знаю, – отвечает он, глядя в небеса, потом встает и добавляет: – Мне здесь нравится.
«Где “здесь”?» – хочется спросить мне. На этом островке, в этом городе, в этом мире? Больше всего в этой странной жизни я хочу, чтобы Тони был счастлив. Мы давным-давно поняли, что влюбиться друг в друга нам не суждено. Но в глубине моей души продолжают жить связанные с ним надежды. Я надеюсь, что мир справедлив, а в справедливом мире Тони блистал бы.
Я сказал бы об этом Тони, но он не прислушается. Он бросит мои слова на этом островке, вместо того чтобы аккуратно сложить и носить с собой, просто как памятку.
У каждого должно быть свое место. Мое место – этот сумбур друзей, мелодий, внешкольных занятий, мечтаний. Хочу, чтобы свое место было и у Тони. Хочу, чтобы «Мне здесь нравится» он говорил без грустных нот. Хочу, чтобы я мог ответить: «Ну так оставайся».
Но я не нарушаю тишину, потому что теперь вокруг нас тихая ночь и потому что Тони уже шагает обратно на парковку.
– Что такое киванис? – кричит он мне через плечо.
Я отвечаю, что звучит похоже на птицу. На птицу из дальних-предальних стран.
– Привет, гей-бой! Привет, Тони! Привет, фольк-цыпка!
Мне даже взгляд от тротуара отлеплять не надо.
– Привет, Тед, – говорю я.
Мы уже выезжать собрались, а тут он. Я слышу, как в милях отсюда родители Тони заканчивают свои вечерние молитвы. Они ждут нас с минуты на минуту. Машина Теда блокирует нас на стоянке. Он поставил ее там не со зла, а по чистой рассеянности. Тед – король рассеянности.
– Ты нам мешаешь! – говорит ему Джони с водительского сиденья. Злится она в лучшем случае в четверть силы.
– Ты сегодня классно выглядишь, – отвечает Тед.
За последние годы Тед и Джони расставались двенадцать раз. Это значит, что они сходились одиннадцать раз. Мне всегда казалось, что мы на пороге Воссоединения Номер Двенадцать.
Тед умный и привлекательный, но во благо это не использует, совсем как богач, чурающийся благотворительности. Его мир, по сути, ограничен ближайшим зеркалом. Десятиклассник, он мнит себя королем школы, не удосуживаясь заметить, что у нас демократия.
Сложность общения с Тедом в том, что он не безнадежен. Порой из сумрака махрового эгоизма он выдает сущие перлы, проницательные настолько, что завидки берут. Такие перлы способны сразить наповал. Особенно девушку вроде Джони.
– Мы правда спешим, – куда мягче говорит Джони.
– У вас в кружке псалмы со стихами кончились? «Господь – Пастырь мой, пойду я долиною тени сомнений, дозволь мне уокмен взять с собою…»
– Господь – ди-джей мой, я ни в чем не буду нуждаться, – серьезно изрекает Тони.
– Тони, однажды мы освободим тебя, клянусь! – Для пущей выразительности Тед хлопает по капоту своей машины, и Тони ему салютует. Тед переставляет машину, и мы снова отправляемся в путь.
На часах у Джони 00:48, но у нас все в порядке, ведь они спешат на час с тех пор, как мы перешли на зимнее время. Мы едем в черную синь, радио играет что-то расслабляющее, время плавно перетекает от ночного времени ко сну.
Ной сейчас лишь смутное воспоминание. Как он на меня действовал, уже вспоминается с трудом. То головокружение тает в тягучем воздухе, превращаясь в таинственный отголосок приятного чувства.
– Как же я не видел его раньше? – спрашиваю я.
– Может, ты просто ждал подходящего момента, чтобы его заметить, – говорит Тони.
Может, он и прав.
Пол – гей
Я всегда знал, что я гей, но подтвердилось это в детском саду.
Сообщила об этом воспитательница – она так и написала в моей детсадовской карточке: «Пол определенно гей. У него отличное самоощущение».
Карточку с записью я однажды увидел у нее на столе до тихого часа. Нужно признать, я мог и не понять, что чем-то отличаюсь от других, если бы миссис Бенчли не заострила на этом внимание. Мне было пять лет, я считал за факт, что мальчикам нравятся мальчики. Иначе почему они проводят вместе столько времени, играют в командах и задирают девчонок? Я считал, это потому, что они друг другу нравятся. Как в эту схему вписываются девчонки, я в ту пору еще не разобрался. Я просто считал, что отношения между мальчиками – НОРМА.
Представьте мое удивление, когда я понял, что не прав. Представьте мое удивление, когда я просмотрел все остальные карточки и пометку «ОПРЕДЕЛЕННО ГЕЙ» ни у кого из мальчиков не обнаружил. (Если честно, пометку «ОТЛИЧНОЕ САМООЩУЩЕНИЕ» я тоже не обнаружил.) Миссис Бенчли застукала меня у своего стола и встревожилась. Начисто сбитый с толку, я попросил у нее разъяснений.
– Я определенно гей? – спросил я.
Миссис Бенчли окинула меня взглядом и кивнула.
– А что такое «гей»? – спросил я.
– Это когда мальчику нравятся другие мальчики, – пояснила она.
Я показал на уголок для рисования: там на полу дрались Грэг Истон и Тед Хэлперн.
– А Грэг –
