пота.
Капитан просто изнывал от жары, но держал марку.
— Макаров знает о деле Лаврова?
— Знает. Он ведь у нас сам молодежью занимается, вместе с Роговым, начальником штаба дружины, в которой был Лавров. Рогов у нас внештатный инспектор уголовного розыска. Вот они вдвоем и доигрались. Подвела их профилактика.
В голосе капитана Дорохову послышалась усмешка. И он удивленно переспросил:
— А вы что, не верите в профилактику?
— Почему? Верю. Только и она от всех бед не спасает. Вот Макаров все вечера в дружине, все свободное время там, а толку? Дружинник взял да и убил человека. Да что я вам все это рассказываю. Вы и сами разберетесь.
— Разберусь, — согласился Дорохов. — Однако придется начинать все сначала. Давайте-ка съездим на место происшествия. Это далеко?
— Квартала четыре, с километр. На машине?
— Лучше пешком.
Полковник собрал со стола документы, сложил их в сейф, оглядел экипировку Киселева.
— Что, похолодало?
— Да нет, в тени под тридцать.
— Ну, тогда уж извините, я-то пиджачок оставлю.
Достал из пиджака, висевшего на спинке стула, бумажник, авторучку, блокнот и рассовал по карманам брюк, одернул спортивную рубашку, надел темные очки.
— Пойдемте.
Вернувшись с допроса, Лавров разделся, аккуратно сложил брюки, расправил складки, разложил их на нарах, ковбойку повесил на деревянный колышек, забитый в стену, видимо, его предшественником. Оставшись в одних трусах, он подошел к полке, на которой лежали половина кирпичика черного хлеба, два белых батона, сливочное масло в стакане, яблоки и несколько пачек сигарет «Новость». Достал сигарету, улегся на нарах и, изредка стряхивая пепел в щель между отполированными до блеска досками, задумался.
В первый день его посадили в общую камеру, а потом перевели в отдельную. Это хорошо: можно спокойно думать и никто не лезет с расспросами и советами. Вот уже какой день его преследовала одна-единственная мысль, она была надоедливой, навязчивой и просто не давала покоя. Он никак не мог понять и решить для себя, почему, за что его хотел убить Славин. Знать-то его Олег знал, да и кто в их городе не знал Сергея-парикмахера? Ну стригся у него, изредка перед торжественными днями брился. Встречал его на улицах с разными девчонками, иногда во Дворце культуры. Знал, что парикмахер частенько играл в карты. Но он, Олег, никогда с ним не ссорился, более того, наверное, не сказал ему и десяти слов. Встретятся: «Сергей, здорово!» — «Привет!», и все. За что же тот хотел его пырнуть ножом? Олег в который раз до мельчайших подробностей вспоминал тот вечер. Шестые сутки он здесь, а кажется, целый год... И зовется он теперь убийцей. Какой же он убийца? Ведь если бы не стал обороняться, то лежал бы в земле, а на его месте сидел бы этот Сергей... Сидел бы? А может, его еще и не успели бы найти. Интересно, пошел бы Славин так же, как и он, с повинной? И зачем он выбрал этот безлюдный двор и арку, где не было ни души? Наверное, остерегался свидетелей. Тогда как же узнал, что он, Лавров, пройдет именно там? Следил за ним? Может быть, и следил. Нужно сказать полковнику, что скорее всего так и было. Сказать? Но поверит ли ему полковник?
Когда вызвали на допрос, он сначала подумал, что снова Киселев будет уговаривать его, чтобы он не врал про нож, а прямо сказал, что не было ножа, а просто была драка и убил он Славина случайно, по неосторожности. Но как же можно убить случайно человека? Ведь он, зная приемы самбо, применил один из них в том самом исключительном случае, защищаясь, спасая свою жизнь. Тренер чуть не ежедневно твердил им, что приемы самбо можно применять только в спортзале.
Олег обжег пальцы сигаретой, отбросил окурок в сторону, встал, прошелся, три шага туда, три обратно, взял с полки яблоко. Яблоки принесла мама. Бедная мама! Она всегда волновалась — то за здоровье Олега, то за его отметки, то лечила отца, то торопилась к своим больным, хлопотала дома. Капитан Киселев разрешил свидание с родителями. Мать бросилась к нему, обняла, с трудом сдерживая слезы, а отец молчал. И показался совсем-совсем старым. Потом подошел к Олегу, взял за подбородок, приподнял голову и горестно обронил: «Верю тебе, сын, верю, что ты защищался». И, поддерживая мать, ушел.
Конечно, если бы накануне не подвернулся Степка Ручкин, наверно, ничего и не случилось бы. Надо же, нализался, как собака, и свалился на центральной улице. Не мог же Олег допустить, чтобы этого дурака уволокли в вытрезвитель! Он вспомнил, как тащил Степана домой, а потом выяснилось, что напился тот с отчаяния. Ушла от него жена и оставила маленькую дочку. Откуда только берутся такие подлые женщины? Ушла к другому, бывает. А вот чтобы бросить ребенка, нужно быть законченной негодяйкой. Когда Степан чуть-чуть протрезвел и начал изливать свое горе, девочка проснулась и заплакала. Олег накормил ее, благо в холодильнике оказалось молоко, и долго утешал обоих. Степан заснул, а девочка еще куксилась. Олег сидел допоздна, не решаясь оставить ребенка с пьяным отцом.
На следующий день он опять заглянул к Степану. Нет, сначала зашел с ребятами в общежитие, потом пошли к кинотеатру посмотреть за порядком, а часов в десять вечера отправился к другу. Степан был трезвый как стеклышко. Девочка спала, и они долго разговаривали. Степан жаловался на жизнь. Ругал жену. Сказал, что взял отпуск за свой счет и отвезет дочку к тетке в деревню, что тетка у него хорошая, и, может быть, ему удастся перетащить ее к себе. У Олега были с собой деньги — пятьдесят рублей. Не раздумывая, он отдал их приятелю: уезжая, жена забрала деньги все до копейки. Посидел еще немного и заторопился. Это было в половине двенадцатого. Что произошло потом, врезалось в память с небывалой ясностью. Он вышел из подъезда. Накрапывал теплый дождь. На скамейках и в беседке никого не было. Олег пересек двор и, когда подходил к высокой арке, услышал сзади быстрые шаги, оглянулся и в ярком свете люминесцентных ламп увидел приближающегося мужчину. Он сразу узнал парикмахера. Тот шел пошатываясь: явно был пьян. Откуда он появился, Олег не заметил.
— Лавров, подожди! Есть дело! — крикнул Сергей.
Никаких дел с парикмахером Олег не имел и поэтому удивился. Ему не хотелось разговаривать с пьяным, и он миролюбиво посоветовал:
— Пойди проспись, Сергей! — повернулся и пошел в глубину
