посетителя, и он, заметив в зале стойку бара, сухо прервал его:
— Извините!
— Что вы, что вы… Это вы меня извините! — спохватился швейцар. — Я так обрадовался свежему человеку с родины.
Мужчина прошел в погруженный в полумрак зал.
Низкий потолок, однако, не давил и не мешал созданию атмосферы относительного уюта. На стенах были развешаны картины-лубки русской тематики и символы Московской Олимпиады-80 — изображения веселых улыбающихся мишек.
За пианино сидел немолодой, с глубокими залысинами мужчина, явно хвативший лишнего, и наигрывал: «Ехали на тройке с бубенцами…» Рядом с ним стояло огромное чучело бурого медведя.
Почти все столики в ресторане были заняты, но вошедший ничего интересного для себя не заметил. Когда он подошел к стойке, бармен в рубахе «а-ля рюс» приветливо ему улыбнулся.
— Чего изволите, господин хороший? — спросил он подобострастно.
— Апельсиновый сок… со льдом, — внятно произнес посетитель.
Бармен учтиво налил заказанный напиток, бросил в стакан кубик льда, потом, подумав, добавил второй и подал клиенту.
— А может, водку? «Столичную» или «Смирновскую», мистер Оболенцев, — размеренно произнес неожиданно появившийся за его спиной тот самый, из магазина игрушек, седовласый старик.
— В такой теплый вечер предпочтительнее холодный сок… — спокойно произнес человек, повернувшись к старику. На секунду он замер, пытаясь скрыть удивление.
По выражению лица было видно, что старик очень доволен эффектом своего появления. По-старомодному поклонившись, он, глядя прямо в глаза собеседнику, несколько иронично произнес:
— Рольф Дитер… виноват. Рудольф Дмитриевич Майер — бывший директор хорошо вам известного ресторана «Москва»…
Дело «Океан»!
— Майер умер в Воркуте, — спокойно произнес Оболенцев.
Глядя на старика и отпивая очередной глоток сока, он думал:
«Ведь по документам он умер в зоне. Может, это провокация?» Но в том, что это был Майер, у него сомнений не было.
— Да-да, — подхватил Майер с едва уловимой иронией, — кровоизлияние в мозг и… летальный исход. Но у кого есть друзья и деньги, ни здесь, ни в СССР в колонии не умирает. Правда, это недешево стоит.
— Вы хотите просветить меня на эту тему? — равнодушно спросил Оболенцев, снова изучающе осматривая зал и не находя там ничего подозрительного.
— Разумеется, нет! Помните нашу последнюю встречу? Виноват, допрос. Не хотите его продолжить? Надеюсь, вы не думаете, что общаетесь с призраком?
— Я не Гамлет, а вы не мой отец! — усмехнулся Оболенцев, переводя разговор в другое русло, поскольку заметил, что бармен прислушивается и наблюдает за ними. — Я вас хорошо помню, Рудольф Дмитриевич, хотя вы здорово изменились. Были такой красавец мужчина. Что называется — подарок женщинам ко дню Восьмое марта.
По ироничному тону Оболенцева Майер понял, что тот не желает продолжать разговор здесь. Да он и сам хорошо сознавал, что вести эту беседу у стойки бара, к которой всегда приковано внимание зала, неразумно. Но старик очень боялся упустить Оболенцева и поэтому торопился. Ведь ему так много хотелось сказать старшему следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, следователю, который там, в далекой России, когда-то расследовал его уголовное дело. Эта случайная встреча — просто подарок для него!
Какое-то время два высоких представительных мужчины — седой и брюнет — молча смотрели друг на друга. Со стороны они больше походили на отца и сына, чем на людей, стоящих по разные стороны закона.
Майер первым нарушил несколько затянувшееся молчание. Волнуясь и сбиваясь, он немного заискивающе обратился к Оболенцеву:
— Кирилл Владимирович, я рад, что вы признали меня… Вы даже не представляете, что для меня значит наша встреча… Если не возражаете, я хотел бы пригласить вас на чашку кофе… Постараюсь много времени у вас не отнять.
Старик галантным жестом показал на пустующий в конце зала столик и, видя, как у Оболенцева подобрели глаза, чуть улыбаясь, добавил:
— Я все же хочу дать показания!
И без того спертый, тяжелый воздух, смешиваясь с запахом дыма, кухни и парфюмерии, выживал последних посетителей ресторана. Пианист, хорошо разогретый алкоголем, уже без всякого стеснения прикладывался к большой рюмке с водкой, стоявшей перед ним на инструменте. Продолжая выдавливать из пианино мелодии из прошлой советской жизни, он неожиданно соскользнул со стула и упал. Тотчас же выскочила «из-за кулис» высокая плотная блондинка. Она легко и непринужденно схватила упившегося музыканта под мышки и уволокла из зала. Вернувшись, села за пианино и заунывно запела «Подмосковные вечера».
Сидевшие в глубине ресторана Оболенцев и Майер почти не обращали внимания на то, что происходило в зале. Перед Оболенцевым стояли пустые бокал и кофейная чашка, перед Майером — чашка с нетронутым кофе. Старик курил, и пепел с зажатой в левой руке сигареты падал прямо в кофе. И только когда пианист с грохотом свалился на пол, Оболенцев, как бы между прочим, заметил:
— Похоже, последний бастион сдан. Не сигнал ли это нам, Рудольф Дмитриевич, для отступления?
Майер поднял голову и посмотрел в зал. Ему очень не хотелось прерывать разговор. Он боялся, что не успеет рассказать Оболенцеву все. Поэтому, когда плотная блондинка подмяла под себя инструмент, выдавливая из него аккорды, Майер серьезно произнес:
— Что вы, Кирилл Владимирович, произошла только смена состава. Я думаю, что нашему разговору это нисколько не помешает. Народ здесь работает допоздна.
Как бы принимая предложение Майера, Оболенцев тут же задал ему прямой вопрос:
— Зачем вы мне все это рассказываете? Зачем? Пытаюсь понять и не могу. Что это — месть?
Майер укоризненно посмотрел на Оболенцева и с горечью произнес:
— Родину жалко! Я прожил в России без малого шестьдесят лет, там прах моих предков. Видите ли, уважаемый Кирилл Владимирович, моя генерация деловых людей никого не грабила, не убивала; мы, так сказать, довольствовались естественной убылью, относительно честной прибылью. В любых торговых правилах столько оговорок, усушек-утрусок, что можно, руководствуясь лишь ими, жить припеваючи и ни в чем себе не отказывать.
— Идеализируете, Рудольф Дмитриевич! — улыбнулся Оболенцев.
— Может быть! Значит, вы согласны, что мы способны и на идеализм.
Оболенцев дипломатично промолчал.
— А кто пришел нам на смену? Эти бывшие таксисты и мясники, которые оттеснили нас с вашей помощью,
