Здесь остается только отметить, что описанная версия «православного антиглобализма» является очень умеренным вариантом фундаменталистского антиглобализма, набирающегося силу внутри РПЦ[11]. Но связь между двумя этими явлениями существует, как нам представляется, лишь на уровне общих мировоззренческих тенденций.
На международном уровне концепция Церкви соответствует теории «многополярного мира». И первые «официальные» статьи были опубликованы в период господства доктрины Примакова. Но Церковь не отступила от своего и после путинского «поворота на Запад» после 11 сентября, так что речь идет отнюдь не о конъюнктурных заявлениях.
* * *
Внутри страны концепция Церкви должна вести к оформлению некоего специального статуса Церкви и/или православной религии, как определяющего для «российской цивилизации». Патриархия, впрочем, не считает это сугубо российской особенностью:
В качестве гарантии сосуществования различных мировоззрений в пределах ЕС необходимо в будущем конституционном договоре о ЕС уравновесить свободу отдельного индивида свободой культурно-религиозных общин, которые имеют право на отстаивание своей целостности и сохранение ценностей, на которых основывается их существование, с помощью демократических средств.
… Законодательство, которое закрепляет только право граждан на религиозную свободу, по сути создает условия «дикой конкуренции» между конфессиями. Совместно мы должны создать такие условия, при которых демократические свободы индивида, в том числе его право на религиозное самоопределение, не нарушали бы права национальных общностей сохранять целостность, верность своим традициям, общественной этике, религии. Особенно это важно при подходе к регулированию деятельности псевдорелигиозных, деструктивных и экстремистских движений, а также при обнаружении фактов злоупотреблений религиозной свободой со стороны традиционных конфессий, порой ведущих экспансию в различных регионах Европы, что угрожает общественному спокойствию и порядку.
Это говорится в заявлении ОВЦС применительно к процессу европейской интеграции (там есть и еще ряд интересных рецептов для Европы)[12]. Но предопределяет и те требования, с которыми Церковь выступает в отношениях с российским государством.
Церковь исходит из упомянутой выше концепции групповых прав («прав общностей»). Группы, как и всегда у сторонников групповых прав, определяются не в порядке формального самозаявления, а по некоторым более или менее произвольным признакам. В случае определения такой группы, как «православные», используются не оценки численности реальных прихожан, то есть членов религиозных общин, а данные опросов, в которых от 50 до 80 % граждан в некотором смысле (как правило, в культурном) относят себя к православным, и общее понятие «исторически православных», к каковым относят всех представителей этносов, ранее исповедовавших в большинстве своем православие.
В «Основах социальной концепции» содержится сильная теоретическая посылка:
Когда нация, гражданская или этническая, является полностью или по преимуществу моноконфессиональным православным сообществом, она в некотором смысле может восприниматься как единая община веры – православный народ.
Остается вопрос, можно ли считать граждан России моноконфессиональным сообществом. На протяжении 90-х годов деятели Патриархии этим термином не пользовались и соглашались с официальным определением России как страны многоконфессиональной. Сейчас ситуация изменилась, и митр. Кирилл завершает «социологический силлогизм»:
Мы должны вообще забыть этот расхожий термин: многоконфессиональная страна: Россия – это православная страна с национальными и религиозными меньшинствами[13].
Что отличает «православную страну» от всякой иной, пока отчетливо не сформулировано. Видимо, как раз сейчас происходит некоторый сдвиг в позиции Патриархии. Но характерный признак можно уловить в словах заместителя митр. Кирилла по ОВЦС – протоиерея Всеволода Чаплина:
В том, что г-н Стерлигов высказывается за православие как за национальную идею, нет ничего удивительного, ведь 80% населения нашей страны относит себя к православным верующим. Православие доказало, что на протяжении веков оно объединяло людей. Я считаю, что православие как национальная идея не затронет интересы верующих других конфессий[14].
Прот. Всеволод, конечно, знает Германа Стерлигова – предпринимателя (от биржи «Алиса» в перестроечные годы до нынешнего бизнеса на элитных гробах[15]) и маргинального националиста – и полагает, что он – «серьезный человек, знающий основы православной веры и поступающий соответственно этим знаниям», с мнением которого стоит согласиться.
О конкретных шагах по превращению православия в национальную идею (что само по себе выглядит как редукция религии к идеологии) речь пойдет далее, но чтобы достичь реальных успехов на этом поприще, нужно заручиться формальным содействием государства. Формы такого содействия могут быть разнообразными.
На протяжении 90-х годов Патриархия отвергала идею формального сращивания с государством (как бы оно ни называлось – симфонией или огосударствлением), отвергает и сейчас.
С другой стороны, всегда в епископате РПЦ были противники такой позиции, причем не рядовые:
Симфония государства и Церкви в наше время возможна. Даже если будет во главе государства не царь, а светский, но верующий человек, христианин[16].
Или даже так:
Мне думается, что пора бы уже политикам смириться, и, поняв, что ничего путного у Вас не получается, попросить Всероссийского Отца нашего Святейшего Патриарха, чтобы он, Патриарх, возглавил страну нашу, управлял ею на основах православных, на основах Божиих, чтобы все подчинились его воле и были у него в послушании и помогали ему[17].
Самым высокопоставленным церковным деятелем, высказывавшимся в таком плане, стал митрополит Мефодий (Немцов). На конференции «Роль Православной Церкви в создании и развитии Российского государства», состоявшейся 10-11 декабря 2001 г. (организаторами выступали, кроме Патриархии, Администрация Президента, Институт российской истории РАН и другие солидные учреждения), митр. Мефодий рассуждал о том, что российское гражданское общество, в отличие от западного, должно основываться не на индивидуализме, а на нравственном единении, и это требует особой роли Церкви, которую он предложил определить в соответствии с решениями Поместного Собора РПЦ 1917-1918 годов[18]. Тогда эти решения существенно отделяли Церковь от государства в сравнении с положением, сложившимся в поздней Российской Империи, но для современного общества они звучат довольно радикально (цитируем выборочно):
Православная Российская Церковь, составляя часть единой Вселенской Христовой Церкви, занимает в Российском государстве первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение, подобающее ей, как величайшей святыне огромного большинства населения и как великой исторической силе, созидавшей Российское государство;
Государственные законы, касающиеся Православной Церкви, издаются не иначе, как по соглашению с церковной властью;
Глава Российского государства, Министр исповеданий и Министр Народного Просвещения и Товарищи их должны быть православными;
Во всех случаях государственной жизни, в которых государство обращается к религии, преимуществом пользуется Православная Церковь;
Учреждаемые Православной Церковью низшие, средние и высшие школы, как богословские, так и общеобразовательные, пользуются в государстве всеми правами правительственных учебных заведений на общем основании.
Это, повторим, программа-максимум, но она верно указывает то направление, в котором призывают двигаться более умеренные Патриарх Алексий II или митр. Кирилл.
Предпосылкой к реализации такой программы можно считать упоминание об особой роли православия в преамбуле закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 года, а особенно введенный там в юридический оборот сугубо религиоведческий термин «традиционные религии». Сама по себе преамбула не имеет юридической силы, поэтому, начиная с 2001 года, предпринимаются попытки кодифицировать преимущества «традиционных религий».
Первыми шагами на этом пути стали проекты концепций государственно-религиозных отношений.
5 июня 2001 г. был опубликован и достаточно широко разрекламирован проект концепции государственной политики в религиозной сфере[19], разработчиками которого выступили Главное управление Министерства юстиции РФ по Москве и Институт государственно-конфессиональных отношений (основные авторы соответственно – Владимир Жбанков и Игорь Понкин). Нашей задачей не является анализ этого документа (бурно обсуждавшегося тогда, но сейчас подзабытого), но некоторые моменты отметить важно.
