В то время начиналась острая борьба между народниками и марксистами. Сергей Яковлевич стал посещать кружок, где собирались рабочие, читали запрещенную литературу, обсуждали, каким образом следует бороться с угнетателями-капиталистами.
Как-то на собрание кружка явился незнакомый молодой человек и негромко, напирая на «о», заговорил:
— Еще лучше, товарищи, если вы будете записывать то, что вас особенно волнует или возмутит на работе. Пишите на злобу дня, записывайте факты, а записанное передайте одному, другому товарищу — пусть прочтут. Такие коротенькие записки-обращения можно даже переписать в нескольких экземплярах, раздать товарищам… Этими листовками можно достигнуть многого…
Так состоялось знакомство Сергея Яковлевича с Алексеем Пешковым, благодаря советам которого вскоре и была выпущена первая прокламация, написанная от руки и оттиснутая на примитивном гектографе в нескольких десятках экземпляров.
В 1893 году Сергей Яковлевич женился. Через год у молодых родился сын Павел, а потом дочь Анна. Жена его также примкнула к революционному движению. В это время он узнал о существовании в Тифлисе марксистской социал-демократической организации «Месамедаси» («Третья группа»). Чем она занималась, было неизвестно, и любопытный Сергей Яковлевич отправился в Тифлис.
Там он узнал много не только о самой организации, но и разногласиях внутри нее. Против руководителя «Месамедаси» выступили ее члены, в числе которых был Иосиф Джугашвили, Сосо, как его тогда называли.
Сергей Яковлевич снова стал работать в мастерских. Он вместе с Калининым и Сосо организовал забастовку в токарном цехе, за что был арестован и посажен в одиночную камеру Метехского замка. «Метехский замок со всеми своими постройками стоит высоко на отвесной скале. Внизу, у подножья скалы, шумит и бурлит неугомонная Кура, стремительно неся свои мутные воды. Многое повидал на своем веку замок, немало таил в своих стенах скорби народной, море слез было пролито в его мрачных казематах. Не раз и не два его стены обагрялись горячей кровью. Да и Кура, быстрая и шумная, немало приняла горьких слез» (С. Я. Аллилуев. «Пройденный путь»).
Тем не менее режим в тюрьмах тех лет был намного легче, чем в тюрьмах, которые вскоре по всей стране воздвигнет соратник Сергея Яковлевича Сосо. По сравнению с Сухаревской башней, с оборудованными по последнему слову техники пыточными камерами и Лефортово, где узникам по ночам не давали уснуть нечеловеческие вопли истязуемых, — Метехский замок кажется санаторием.
В 1901 году Сергей Яковлевич вместе с Сосо принял участие в первомайской демонстрации, состоявшейся на базаре в Тифлисе. Он, как принято, кричал «Долой самодержавие!», за что был уволен с очередной службы. Но товарищи позаботились о безработном и отправили его с рекомендательным письмом в Баку к Леониду Борисовичу Красину, известному революционеру, работавшему на электрической станции.
Революционную работу развернули в полную силу, приобрели типографское оборудование, выпустили революционную газету. Тогда же к Сергею Яковлевичу в Баку перебралась семья. Там родилась Надежда, мать Светланы. Но недолго Аллилуев предавался семейным радостям — через год он снова оказался в Метехском замке. Его привлекли по делу социал-демократов.
Как только он вышел из тюрьмы, его по поручению Тифлисского комитета РСДРП устроили слесарем по ремонту машин в типографию Грузинского товарищества, где Сергей Яковлевич работал до 1903-года. Летом создали подпольную типографию, в которой печаталась партийная литература. Hg спустя три года ее разгромила полиция, и Сергей Яковлевич в третий раз оказался в знакомом Метехском замке. Как всегда, его довольно скоро выпустили, и он уехал на нефтяные промыслы в Баку, откуда через полгода перебрался в Серпухов. Там он работал на электростанции фабрики.
Аллилуев стал неплохо зарабатывать и смог вызвать к себе семью. Из Серпухова они все переехали в Москву, где Сергей Яковлевич попал под наблюдение охранки. Он по-прежнему участвовал в делах закавказской партийной организации, его опять арестовали и посадили в тюрьму, но ненадолго.
И снова Баку, где уже ширилось стачечное движение, с которым безуспешно пытались справиться черносотенцы.
И опять тюрьма, начальник которой даже заискивает перед Аллилуевым…
«Однажды, отозвав меня в сторонку, он смущенно сказал:
— Семья моя голодает: нету денег. Разреши брать из вашей кухни хотя бы один обед для жены и ребенка, а?» («Пройденный путь»).
Честное слово, поневоле подумаешь, что, если бы царское правительство получше платило начальникам тюрем, никакой революции и не произошло бы…
Сергей Яковлевич был переведен в Карс в губернскую тюрьму, режим которой не понравился заключенным, и они написали жалобу прокурору. Требования их были удовлетворены. Узник — святое дело. В тюрьме товарищи, как водится, распевали революционные песни, «стройно и дружно», а тюремные власти, как обычно, мирились с этим. Вскоре революционеры были освобождены, тут же бросились на митинг, а вдоволь наговорившись речей, направленных против царя и самодержавия, отправились переночевать в родную тюрьму.
«Когда мы постучали в тюремные ворота, к нам вышел улыбающийся начальник тюрьмы.
— Зачем вы пожаловали, господа? — спросил он».
Господа революционеры улеглись спать по своим камерам, но не тут-то было. «Власти рассвирепели. Часов в девять вечера к нам прибежал взволнованный начальник тюрьмы с взъерошенными волосами и завопил, что он, простофиля, попал впросак и что его отдадут под суд за допущение посторонних лиц во вверенную ему тюрьму. Он стал умолять нас, чтобы мы немедленно ушли» («Пройденный путь»).
Поистине тяжка доля революционера!
Сам того не желая, Аллилуев рисует умилительные картины, описывая свои злоключения подпольщика. «Улыбающийся начальник тюрьмы», «галантно раскланивающийся» губернатор… И снова поневоле думаешь о том, что, если бы власть поменьше улыбалась, раскланивалась и заискивала перед господами революционерами, судьба Российской империи сложилась бы совсем иначе. Ленин все это приметил, понял смысл реверансов перед революционерами и решил, что с врагом не следует быть таким галантным…
Тюрьма — митинг, тюрьма — забастовка, тюрьма — маевка — таков путь революционера. Из тюрьмы Аллилуев отправился на митинг, чтобы снова поскорей оказаться в тюрьме. Но вскоре «мы предупредили товарищей, снабжавших нас продуктами, что освобождаемся в пять часов дня и готовить обед в тюрьме не будем. Поэтому мы просили их приготовить для нас в городе коллективный обед» («Пройденный путь»).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
