Так что, как ни крути, «дружба» эта потребует от меня больших усилий. Мне хочется, конечно, быть с ним полюбезнее, но в меру, всему есть пределы. Хочется улыбаться, если надо, но с улыбками надо быть аккуратнее. А вдруг не так поймет? Смеяться его шуткам тоже хочется, но и тут есть опасность: а если он, глядя, как я смеюсь, подумает: «Да она в меня втрескалась по уши!»
Да, придется потрудиться. Кто знает, может, в конце концов, старушка на его месте была бы лучше…
Ждем своего автобуса уже почти час. Наконец приезжает. Как я и боялась, свободных мест мало, рассчитывать, как в предыдущем, на роскошь в виде пары кресел на каждого не приходится. Какое там, выстраивается такая очередь, что, похоже, на всех мест не хватит. Вот хрень! Дилемма. Хоть мы с Эндрю и стали друзьями на время, но как заставить себя попросить его сесть рядом? А вдруг неправильно поймет? Поэтому, пока очередь медленно движется вперед и Эндрю идет за мной почти вплотную, я надеюсь, что он сам примет решение и сядет рядом. Я очень хочу, чтобы это был именно он, а не кто-то другой, незнакомый.
Пробираюсь в середину салона и вижу два пустых кресла, быстренько пролезаю к окну, и он садится рядом.
Ну, слава богу.
— Раз уж ты слабый пол, — говорит он, кладя сумку на пол между ног, — так и быть, место у окна твое. — И улыбается.
Автобус набит битком, я уже ощущаю жар горячих, потных тел. Двери со скрипом закрываются, мы трогаемся.
Теперь есть с кем поговорить, и дорога уже не кажется такой мучительно длинной. Почти час без перерыва мы болтаем о всякой всячине: про его любимые рок-группы, про то, почему мне нравится Пинк, и насколько лучше то, что поет она, чем песни «Бостон» и «Форинер», которые мне кажутся однообразными. Мы спорим с ним об этом минут двадцать, не меньше, — он очень упрямый, но вдруг заявляет, что это я упрямая, так что, скорей всего, оба хороши. Потом я рассказываю, кто такая Нэт, но об ужасных подробностях наших с Натали отношений умалчиваю.
Наступает ночь, и меня вдруг осеняет, что с момента, как мы сели в автобус и он разместился рядом, у нас с ним не было ни одной неловкой паузы.
— Ты долго пробудешь в Айдахо?
— Несколько дней.
— А потом обратно опять на автобусе?
Странно, куда-то пропало все его веселье.
— Да, — отвечаю я.
Развивать эту тему не хочется, станет задавать вопросы, а что отвечать — я пока не знаю.
Слышу, вздыхает.
— Это, конечно, не мое дело, — смотрит он мне в глаза, и я чувствую, что пространство между нами будто стягивается, наверное, потому, что он сидит очень близко, — но, думаю, тебе не стоит вот так разъезжать по всей стране в одиночку.
Я отворачиваюсь:
— А что делать? Надо.
— Почему? Пойми меня правильно, я не давлю на тебя, но юной девушке, да еще такой чертовски привлекательной, путешествовать по Америке одной, с кучей пересадок, опасно.
Чувствую, как рот разъезжается сам собой, хочу спрятать улыбку, но, увы, не выходит.
Гляжу на него:
— Ты и не давишь. Но подумай сам, называешь меня «чертовски привлекательной» и тут же, в этой же самой фразе, говоришь: «Каким ветром такую девушку, как ты, сюда занесло?»
Кажется, я его слегка задела.
— Кэмрин, я серьезно, — говорит он, и игривая улыбка исчезает с моего лица. — Ты в самом деле можешь влипнуть в неприятную историю.
Пытаюсь сгладить неловкую ситуацию и снова улыбаюсь:
— За меня не волнуйся. Пусть только попробует кто-нибудь на меня напасть, ты не знаешь, как громко я умею орать…
Качает головой и снова вздыхает, принимая шутку.
— Расскажи лучше о своем отце, — прошу я.
Едва зародившись, улыбка слетает с его лица, и он отворачивается. Я не случайно попросила об этом. Не знаю, но у меня возникло странное чувство, будто он что-то скрывает. Когда еще в Канзасе Эндрю скупо сообщил мне, что едет к умирающему отцу, мне показалось, что он нисколько не переживает. Но если он решил проделать такой длинный путь, да еще на автобусе, только для того, чтобы в последний раз увидеть отца, значит он любит его. Простите, но всякий расстроится, если у него кто-то умер или при смерти, особенно если это человек, которого он любит.
Кто бы говорил такое, только не я, ведь я не способна плакать.
— Он хороший человек, — говорит Эндрю, глядя прямо перед собой.
Я чувствую, что в эту минуту он пытается представить себе отца и не видит ничего, кроме своих воспоминаний.
Он поворачивается ко мне, лицо озаряет светлая улыбка.
— Он всегда брал меня с собой не на бейсбол, а на бокс.
— Да ты что? — Я тоже улыбаюсь ему. — Расскажи.
Эндрю снова задумчиво смотрит вперед.
— Отец хотел воспитать из нас бойцов. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Не обязательно боксеров или, скажем, военных, хотя не стал бы возражать. Вообще бойцов, по жизни, понимаешь? Образно говоря. — (Киваю, пусть видит, что я его поняла.) — Помню, мне было восемь лет, я сидел перед рингом и не отрываясь смотрел, как два мужика колотят друг друга, и все время слышал, как отец, перебивая крики толпы, говорил: «Гляди, сынок, они ничего не боятся. Все движения просчитаны. Он наносит удар, и не важно, получается у него или нет, но каждое движение, каждое принятое решение дает ему новый опыт». — Эндрю ловит мой взгляд, и улыбка его исчезает, лицо бесстрастно. — Он говорил, что настоящий боец, какие бы удары ни получал, никогда не раскисает, никогда не падает духом. Кроме, конечно, последнего удара, которого не избежать, но даже тогда он ведет себя как мужчина.
Я тоже не улыбаюсь. Не знаю, что там сейчас происходит у него в голове, но, кажется, мы с ним оба настроились на серьезный лад. Хочу спросить, как он, потому что ему явно не по себе, но понимаю, что сейчас это неуместно. Странно, ведь я почти не знаю его, по крайней мере настолько, чтобы копаться в его чувствах.
Так что молчу себе в тряпочку.
— Наверно, думаешь, я придурок?
Я удивленно моргаю:
— Вовсе нет. С чего ты взял?
Он сразу отодвигается, и на лицо возвращается эта его сногсшибательная улыбка, смягчая серьезность, с какой он задал вопрос.
— Вот хочу повидаться с ним до того, как он даст дуба, — говорит Эндрю, и эти слова слегка шокируют меня. — Ведь так мы и должны поступать, верно? Обычная вещь, все так делают, все равно что сказать «будь здоров», если кто чихнет, или спрашивать при встрече, как провел выходные, хотя на самом деле тебе плевать, как он там провел свои гребаные выходные.
«Господи, откуда в нем все это?»
— Надо жить сегодняшним днем… Как считаешь?
Молча слушаю, слегка прибалдевшая от того, что услышала. Он наклоняет голову и снова смотрит на меня.
