Читаем без скачивания Иван Молодой. "Власть полынная" - Борис Тумасов

Вспомнился вчерашний разговор с отцом о письме Касима…

За спиной князя Ивана затаился Санька. Он насторожённо смотрел в ту сторону, откуда ждали появления оленя. Слушал, не затрещит ли сухостой под его копытом.

Но из леса неожиданно и бесшумно вышла олениха. К её боку жался оленёнок. Она глядела туда, где затаились князь и Санька. Печальный взгляд и красивая голова, чуть отброшенная назад.

Князь Иван опустил лук, отступил, и олениха вместе с детёнышем медленно прошла в чащу…

После охоты Санька посмел спросить:

- Почто не стрелял?

- Ужели не разглядел, что она мать?

И тогда Санька вспомнил, как однажды на охоте он подстрелил зайца, и тот, подранок, плакал, как малый ребёнок…

К ночи небо обложили тучи и начался грозовой дождь. Князь Иван не велел жечь свечи и, усевшись на лавке, смотрел в темноту. Спать не хотелось. То и дело небо разрывали ослепительные вспышки, сотрясали раскаты грома.

Мысли унесли великого молодого князя в прошлое. К Москве подступила орда. Она нагрянула внезапно, когда государь ещё не собрал полки. Тревожно бил набат, и слышались крики ордынцев.

Осада была недолгой. Татары как набежали, так и ушли, разграбив Подмосковье и сжёгши посад…

Вспомнив этот случай, молодой князь припомнил слова отца, что начинать войну с ордой Ахмата он остерегается, много крови на Руси прольётся. Иван Молодой даже думал, что отец согласился платить орде дань, только бы избежать нашествия татар.

Пройдёт время, и великий князь Иван Молодой вспомнит эти свои размышления, когда хан Золотой Орды Ахмат пойдёт на Москву…

Гроза уходила на юг. Всё реже блистала молния, и затихали раскаты грома. Скинув сапоги и сняв рубаху, молодой великий князь, разбросав по широкой лавке медвежью шкуру, улёгся. В дрёме на ум пришла великая княгиня Мария. Мать радовалась, когда отец, государь Иван Третий, назвал сына Ивана молодым великим князем. Она понимала, что муж тем самым заявляет: никто из его братьев никогда не посягнёт после него на московское великое княжение…

И снова сквозь сон молодой великий князь Иван подумал о просьбе Касима. Если не пойдут московские полки на Казань, Касима казнят и может случиться худшее, усилится Орда…

Бояре съезжались на Думу, ещё не ведая, зачем званы. Разве только князь Даниил Холмский догадывался, ибо накануне Иван Третий говорил ему о просьбе Касима.

Великий князь Иван Молодой сидел чуть ниже отцовского трона в кресле, обтянутом аксамитом [27], видел, как собираются в думной палате бояре. Входили степенно, в шапках высоких, горлатных, в тёплых не ко времени шубах. Кланялись и, опираясь на высокие посохи, рассаживались на скамьях вдоль стен.

Важно вышагивая, показались князья Даниил Ярославский и Нагой-Оболенский. Мелко перебирая ногами, просеменил боярин Любимов, неторопливо прошествовал на своё место князь Стародубский, вошёл в палату и осмотрелся князь Стрига-Оболенский, поклонился молодому князю Ивану. Прошёл сразу на своё место, ни на кого не глянув, боярин Константин Александрович Беззубцев. Князь Даниил Холмский князю Ивану Молодому кивнул, подморгнув, как близкому человеку. Иван Третий Холмского недолюбливал, но его уважала покойная великая княгиня Мария, вероятно, потому, что Холмский был тверичанин, любила его и старая великая княгиня-мать.

Вслед за князем Толстым в палату вступили, постукивая посохами, митрополит Филипп и государь. Уселись. Иван Третий откашлялся, повёл по палате быстрым оком и заговорил:

- Созвал я вас, бояре думные, сообща решить. Задал нам вопрос татарский царевич Касим. Ноне, когда опустел казанский трон, царевича Касима доброхоты зовут занять ханское место. Однако без нашей подмоги трона ему не удержать.

Боярин Любимов пробубнил под нос:

- Неймётся ханской матери, она без свары жить не может.

Иван Третий не расслышал, спросил:

- Так что отвечать станем, бояре?

- Как ты, государь, решишь, так мы и приговорим, - прогудела Дума.

Иван Третий то на одного боярина поглядел, то на другого.

- С великим князем Иваном Молодым советовались мы и к одному согласию пришли: помочь надо.

Затихла палата. Даниил Холмский одобрительно подал голос:

- Не грех Касиму подсобить.

- Не грех, не грех, - вновь загудели бояре. Боярин Любимов засомневался:

- Озлится Ахматка, как бы войны с Ордой не накликать. Пойдёт басурман на русскую землю.

Бояре на Любимова уставились, а князь Нагой-Оболенский просипел:

- Оно и так, да только терпеть сколь можно, пора и нам дать знать о себе.

- Пора, - согласилась с Нагим Дума. Митрополит Филипп святую панагию на груди поправил и, опираясь на посох, кивнул:

- Время настало, государь, напомнить Орде, что мы православные. Доколь мусульманину кланяться?

Иван Третий вздохнул облегчённо:

- В таком разе, бояре думные, и приговорим: дать царевичу Касиму нашу помощь и для того князю Стриге-Оболенскому рать готовить. А при нужде князьям Хрипуну-Ряполовскому и Даниилу Холмскому с полками выступить. Тебе же, князь Даниил Ярославский, ратных людей набрать из Вологды и Устюга и идти на Вятку. Вятичи гнилое замыслили - казанцам поклониться… И ещё, бояре, решил я, с полками московскими пойдёт великий князь Иван Молодой.

И, дождавшись, пока Дума гулом голосов одобрила его слова, государь сказал:

- Вот и ладно, бояре думные, рад я приговор ваш услышать.

В курной дымной избе, сплошь заплетённой паутиной, за небольшим, сколоченным из неотёсанных досок столом, зажав бородатую голову ладонями, задумавшись, сидел князь-воевода Стрига-Оболенский. За избой слышалось множество голосов. Лесной дорогой шли ратники, ехали телеги обоза, а князь как сидел с утра, так и оставался недвижим. И никто из младших воевод не смел его потревожить.

Было отчего тревожиться Стриге. Неудачно сложился поход московских полков, посланных в подмогу казанскому царевичу Касиму. Первое время казалось, ничего не предвещало беды. Татарские отряды уходили, не давая боя, жгли деревеньки, уничтожая всё живое. Московский воевода всё хотел заманить ордынцев, навязать им бой, но они избегали его, и если когда нападали, то навязывали сражение авангарду, а то ещё хуже - громили обоз.

В самом начале похода погода благоприятствовала московским полкам, осень была тёплая, сухая. Иногда Стрига-Оболенский даже мечтал, что, когда войдёт в Нижний Новгород, непременно передохнет и только после этого начнёт продвижение на Казань.

Неожиданно узнал он, что в Казани схватили Касима и бросили в темницу. А тут ещё ударили ранние морозы, а когда теплело, то лили проливные дожди, и дороги развезло. Кони выбивались из сил, а ополченцы начали роптать. Ко всему заканчивалось пропитание, и воевода отдал распоряжение резать лошадей.

Наступление московских полков само собой остановилось, а татарские отряды выросли численностью, и теперь не было дня, чтобы они не тревожили русскую рать.

Собрал Стрига воевод, и порешили, что надобно отступать, пока ордынцы их не перебили.

И потянулись московские полки в обратный путь, отходили медленно, теряя убитых, везли больных и отражали казанцев…

Стрига-Оболенский поднялся из-за стола, застегнул шубу и покинул избу. Дождь не прекратился, кажется, ещё больше зачастил. Воевода влез в походную колымагу, ездовые хлестнули бичами, кони потянули. Колеса с налипшей грязью, смешанной с опавшими листьями, едва вертелись. Конный отряд дворян ехал позади, оберегая Стригу-Оболенского от набега казанцев.

Но воевода об этом не думал. Его тревожило возвращение в Москву и гнев великого князя Ивана Третьего. Стрига никак не хотел винить себя в неудачах. Неблагоприятная погода, нехватка продовольствия, болезни, наконец, коварное поведение казанцев. Воевода не признавался себе, что он плохо подготовил рать к предстоящему походу, мало занимался обозом и продовольствием.

В колымагу заглянул воевода головного полка, сказал, что ратники просят остановиться на отдых. Стрига только рукой махнул: дескать, решай сам.

Слышались удары бичей - то ездовые подхлёстывали коней, тянувших колымагу. Стрига-Оболенский вдруг подумал, почему не дудят дудочники и не бьют бубны - всё ж легче было бы шагать ратникам. Но потом передумал. Сам ведь позволил дать полкам отдых…

Когда московское войско было уже на полпути, прибыл гонец от государя с повелением полкам возвращаться в Москву.

Великий князь Иван Молодой, узнав, что затеянный поход на Казань потерпел неудачу, спрашивал сам себя, виновен ли в этом лишь Стрига-Оболенский?

А государь в гневе метался по палате, развевались полы шитого серебряной нитью кафтана. Великий князь Московский кричал:

- Доколь позор терпеть!