морально. Что-то в Насте тогда надломилось, что-то оборвалось внутри. Вот и ушла она при первой же подвернувшейся возможности.
Я не виню ее и не упрекаю. Каждому свое. Я давно уже простил ей и поступок ее, и то, что она умудрилась завести новые отношения, забеременеть и родить в те жалкие полтора года, что я служил. Мне другое обидно: все это можно было провернуть как-то благороднее, что ли. Не могу иначе описать то, что я почувствовал, когда узнал о своей невесте правду. Да и не о Насте сейчас речь. Тогда была дикая боль от обиды, сейчас уже перегорело и притупилось. Осталось другое — удручающее чувство беспомощности и обреченности положения. Мог ли я на что-то повлиять? Могла ли Настя быть сильнее, смелее? Наверное, нет. Хотя Верка так не считает, у моей сестры на все имеется свой взгляд. Суждения зреют в ее голове на исключительно благодатной почве юношеского максимализма. Нет для Верки серого цвета и полутонов. Есть лишь черное и белое, а все, кто видит мир иначе, по ее мнению — трусы и эгоисты. Что на такое скажешь? Это ее точка зрения, когда-то и я таким был. Со временем переболел, разумеется, но все же было дело. И она, надеюсь, когда-нибудь переболеет. А сейчас…
Сейчас мне действительно нужен был какой-то гадкий поступок в копилку нашего с Веркой недопонимания. И если уж расширять эту пропасть, то только так. Я убавил газ на минимум, курица тут же оставила свои бесплодные попытки бегства из кастрюли и продолжила мерно кипеть на маленьком огне. Затем я вернулся в зал, где Верка уже монтировала нарезку из видео со мной в главной роли. Ну уж нет, сестренка, звездой «ютюба» я становиться не желаю. Я с силой вырвал камеру из корпуса натужно кряхтящего системного блока.
— Эй! Ты чего! — обиженно заверещала Верка, пытаясь отобрать у меня старенькую камеру.
Я поднял руки вверх так, чтобы она не смогла добраться ни до камеры, ни до провода, и злобно прошипел сестре прямо в лицо:
— Значит так, или ты берешься за ум, или…
— Или что? — на глазах сестры появились крупные градины слез. Они на секунду зависли на ее ресницах, но тут же сорвались вниз под собственным весом. Верка часто заморгала, глядя на меня снизу вверх. На мою руку попало несколько ее слезинок, из-за чего я ее рефлекторно отдернул. Что-что, а реветь на публику сестра умела, Станиславский бы точно одобрил. Только меня такими вещами уже не пронять было, я в этом плане давно калач тертый. Правда, не слезами одними Верка планировала делать мне трепанацию черепа. У нее уже была заготовлена фраза, которую я больше всего ненавидел.
— Ну что? Выгонишь меня? Выбросишь из жизни, забудешь? Как родителей забыл?
— Я не забыл! — блин, вот всегда ведусь на эту уловку!
— А кто руки опустил? Кто перестал копать?
— Вера, хватит! Десять лет уже прошло!
— Да хоть сто! — заорала на меня сестра. Тут я уже перестал различать грань между ее актерским мастерством и реальными эмоциями. Все выглядело очень натуралистично. — Ты предал их! Предал меня! Предал всех нас!
— Вера!
— Что, Вера? Что, Вера? — все больше расходилась девушка, захлебываясь собственными слезами. Дешевая тушь уже потекла по ее лицу, голос охрип. — Ты или тупой, или прикидываешься!
— Это несчастный случай, Вера! Сколько раз тебе повторять!
— Ты сам-то в это веришь? — сестра мгновенно перестала задыхаться. Сейчас она просто смотрела на меня, не моргая, а из глаз катились два крохотных ручейка. Я вообще не знаю ни одного человека, который мог бы так отчаянно плакать — это выглядело просто душераздирающе.
— Я не знаю… — тихим голосом ответил я, потому что действительно и сам уже не знал, во что верить.
Официальная версия следствия гласила, что вертолет родителей разбился из-за неисправности в системе навигации. А факты упорно говорили о том, что родителей убили. Кто, зачем? Это, в принципе, понятно было — ищи, кому выгодно. Выгодно было соратникам отца по бизнесу. Именно они после похорон начали глотки друг другу грызть за отцовскую империю. А вот как это доказать? Как отомстить, если у тебя не осталось ни денег, ни связей, ни рычагов давления, коими обладал отец. По какой-то странной прихоти отца в завещании мы с Веркой фигурировали лишь в двух пунктах — там, где нам отписывалась вот эта самая двушка на окраине Москвы, и там, где я упоминался как лицо, никак не связанное с его основным родом деятельности. Верка тогда была еще несовершеннолетней, так что с нее были взятки гладки. И вот тот самый второй пункт, как мне объяснили отцовские юристы, уберег нас с сестрой от крупного головняка в виде огромной финансовой империи и таких же огромных кредитных обязательств. Да и, перейди бразды правления отцовской империей в мои руки, я бы сделать ничего не смог. Кто я, восемнадцатилетний пацан, против акул бизнеса, что всю жизнь кружили вокруг моего отца? Пшик, да и только. Случись мне оказаться наследником его бизнеса, нас с Веркой уже давно бы не было бы на этом свете. Тем важным пунктиком в завещании отец попросту уберег и меня, и сестру от участи, постигшей его и маму.
Я все это понимал, а вот Вера — нет. Вере подавай месть. Я даже, грешным делом, думал, что весь ее спектакль с инвалидностью был направлен именно на меня. Думал, что таким образом она пыталась подстегнуть меня к действию. Насмотрелась сестренка всяких мелодрам, где главный герой с легкостью и особым шиком мстит тем, кто когда-то погубил его родителей, вот и ждет от реальной жизни того же исхода. Только невдомек ей, дурочке глупенькой, что в жизни так не бывает. Жизнь не прожженные голливудские сценаристы придумывают, у нее свои режиссеры и постановщики, куда маститее и изощреннее, нежели забугорные писаки.
— Не знаю… — повторил я шепотом и отдал камеру сестре, предварительно вынув оттуда карту памяти.
— Придурок! — получил я в спину по пути на кухню. — Я все одно пранкером стану! Или ютюбером! И бабки буду зарабатывать! И найму детектива! И все-все узнаю! А ты сиди в своей больнице и лечи там всем геморрой!
Почему именно геморрой, я так и не понял, но уточнять, разумеется, не стал. Запер дверь на кухню, рухнул на стул и уронил свою
