разрывающуюся от боли голову на холодный стол.
— Кто же тебя, горемыку, бульон так варить учил? — послышался надо мной молодой женский голос.
По спине пробежал уже знакомый холодок. Меня сковал страх, не давая поднять голову. И страх этот возник не на ровном месте, для него было два веских основания. Во-первых, никто в квартиру проникнуть не мог, поскольку дверь я точно запер, когда вошел. А во-вторых, я узнал этот голос.
Несмотря на все вышесказанное, выглядеть перед самим собой слабаком было как-то не с руки — должен же быть у мужчины хоть какой-то стержень? И потом, если уж и сходить ума, то только на собственных условиях. Именно поэтому, стараясь не подавать вида, что вот-вот обмочусь со страху, я как можно небрежнее произнес, даже не поднимая головы от стола:
— Добрый день, Варвара Петровна. Вы к нам какими судьбами?
— Не к «вам», а к тебе лично, Григорий, — деловито заявила покойница и добавила. — А вот с почившими грех так неуважительно общаться, мог бы и голову поднять, сопляк.
— Твою ж налево! — выругался я, последовав совету бабки Семеновой и подняв на нее свой взгляд.
Передо мной сидела полупрозрачная женщина. И все бы ничего, да только эта женщина опять была голая. И формы у бабки Семеновой были, доложу я вам, что надо. Собственно, я даже не знаю, что именно на меня так подействовало — детализация видения или же его близость ко мне. Но факт оставался фактом — призрака (или, скорее даже, галлюцинацию) я имел честь лицезреть буквально в метре от себя. И прежде чем отвернуться, я даже успел ее рассмотреть, как следует. И аппетитную грудь с аккуратными сосками, и спортивный подтянутый живот, и крепкие бедра. Даже россыпь соблазнительных родинок над небритым лобком. На все про все ушло чуть больше мгновения — мужики поймут, как это бывает. А отвернулся я лишь из соображений этикета. Был бы уверен, что передо мной не реальная личность, а лишь сон или видение, дал бы волю и фантазии, и рукам. Но уверен я не был, так что пришлось перестраховаться.
Правда, сделал я это слишком уж поздно. У меня в организме, даже при том ужасном состоянии, в котором я пребывал последние часы, тут же отозвалось что-то мужское. Старуха (точнее, девица), явно понимая, что именно вызвало мою реакцию, ничуть не смутилась. Напротив, она звонко рассмеялась и, лихо запрыгнув голой попкой на стол и закинув ногу на ногу, ответила:
— Ты чего это? Никак голой девки не видел ни разу?
Глава 7
Да она словно дразнит меня!
— Чего это не видел? — обиделся я на призрак. — Просто не каждый день я с такими… эмм… сущностями общаюсь.
— То есть тебя не вид мой волнует, а мое состояние посмертное?
— Меня сейчас, Варвара Петровна, не ваше состояние волнует, а мое, психическое,– признался я и на всякий случай неумело перекрестился.
— Ааа, — протянула Семенова, — не веришь глазам своим, стало быть. Это, кстати, — она осенила себя крестом и махнула рукой в мою сторону, — в твоем случае не поможет.
— А кто поверит-то? — ответил я на ее первую реплику. — Того, что я вижу, быть в реальной жизни не может. Верно? Стало быть, у меня сейчас просто галлюцинации. Сильно я, должно быть, головой приложился, вас спасая. Оттого, полагаю, и крест животворящий на вас никак не действует.
— А я тебя, кстати, не просила меня спасать. Вы мне, эскулапы, вот где сидите! — призрак красноречиво ткнул двумя пальцами себе в горло. Груди ее при этом, отнюдь не худосочные, повинуясь вполне себе земным силам притяжения и упругости, волнительно колыхнулись. Я постарался оторвать от них взгляд, но вышло как-то неуверенно. — А крест на меня не действует по другой причине. Коли бы ты причащался когда, — она прищурилась, словно читая во мне что-то, а после, утвердившись в собственных догадках, махнула в мою сторону рукой, — да хотя б на той неделе… Тогда, возможно, ты б меня и не увидел. А так извиняй — нет на тебе ни защиты, ни заступника подле тебя. Ты их своим невежеством разогнал давным-давно. Благо хоть кому-то пришла светлая мысль крестить тебя во младенчестве, а так бы уже давно тебя демоны пожрали.
— А вы, того, раз уж в моей голове поселились и о душе моей печетесь, не могли бы прикрыться чем-нибудь? — поинтересовался я у собственного наваждения. Вопросы о церковных таинствах меня сейчас не сильно беспокоили, поскольку я был уверен в органичности своей галлюцинации. Вполне могло быть и так, что сейчас у меня в черепе гематома разливается и давит на какие-то участки коры головного мозга, оттого и мерещится всякое.
Семенова лишь посмеялась:
— Да кто же пред небесами в одежде-то предстает?
— А как предстают? — ухватился я за ее слова в надежде выудить из них хоть какую-то полезную для себя информацию.
На «полях» я при этом мысленно оставил заметку о том, что Семенова никак не прокомментировала мою фразу о душе. Стало быть, и впрямь она что-то о ней знает. Заметка эта, впрочем, рисковала так и остаться на этих самых воображаемых «полях» — я хоть и верил в существование некоего параллельного мира, где могут обитать наши корневые, так сказать, сущности, но в сам загробный мир, то есть в такой, каким он описан во многих специализированных трактатах древности, не верил.
Рассуждал я, как мне тогда казалось, вполне логично. Раз уж в реальном мире того, что я вижу и слышу, быть не могло, стало быть, все, что я сейчас переживаю, мне мерещится и является одной большой красочной галлюцинацией. А раз так, то и суждения, которые эта галлюцинация имеет, основываются на догматах моего собственного мироощущения и на информации, хранящейся в моей голове. Получается, если сейчас я услышу то, что мне и так всегда казалось верным, то передо точно мной плод моего собственного воображения.
— Знамо как, — развела руками Семенова, от чего ее грудь вновь соблазнительно колыхнулась, — в каком виде родились, в таком и предстают. Нагими, то бишь. Правда, в моем случае удалось выпросить для себя самый любимый облик. Такой я себя всю жизнь ощущала, будучи в яви, такой видела себя и в нави.
— Ясно, — протянул я, хотя на
