мы понимаем эти термины) страны, прежде всего Китай, Индия и Бразилия, все больше выдвигаются в центр на мировом рынке. «Провинциализация Европы», если воспользоваться выражением Дипеша Чакрабарти, видного представителя Subaltern Studies, стала объективной реальностью, пусть это и не означает, что ее осознали на уровне здравого смысла со всеми последствиями27. Эти факторы наряду с другими характерными явлениями первого двадцатилетия XXI века не избавили некоторые регионы мира от подчиненного положения по отношению к другим. Возникает новый Юг – сосуществующий со старым или заменяющий его. Спивак объясняет:
Пока Север продолжает внешне «помогать» Югу, как раньше империализм «цивилизовал» Новый Свет, вопрос о необходимых Северу от Юга ресурсах, помогающих ему поддерживать свой ненасытный образ жизни, даже не ставится (Spivak 1999: 6).
Чтобы раскрыть особенности положения субалтерна, Спивак заимствует из психоанализа термин «отбрасывание» («форклюзия»), означающий нечто большее, чем просто «исключение». «Отбрасывание» – слово, маркирующее «обесчеловечивание», несуществование других, безразличие к ним, будь то «информанты» социологов или Юг как негативная метафора в преобладающем дискурсе. Подобное отношение по-прежнему сохраняется в мире до такой степени, что мир, можно сказать, существует за счет исключения этого другого. Перефразируя Спивак, субалтерн продолжает существовать как конструкт подчиненного субъекта, приносящего себя в жертву ради прославления социальной миссии субъекта доминирующего (Ibid.: 371). Причем моделью этого постоянно исключаемого местного информанта служит, по словам Спивак, «беднейшая женщина Юга» (Ibid.: 6).
Юг населен для нас разнообразными лицами, нарративами и знаками. И именно за счет сравнения этих знаков, в том числе знаков моды, мы можем четче осознать множественные ощущения, пробуждаемые представлением о Юге через многочисленные языки и перспективы.
Хиджаб
Европейские законодатели проявляют непонимание всякий раз, когда предлагают ввести ограничения на ношение «незападной» женской одежды, как это случилось во Франции и некоторых землях Германии несколько лет назад и как до сих пор обстоит с французским законом, запрещающим носить в общественных местах, от автобусных остановок до больниц, паранджу и никаб, то есть одежду, полностью закрывающую лицо женщины. Трудно понять, почему такого рода законы ставят знак равенства не только между разными видами мусульманской одежды, но и между разными способами женщин использовать знаки одежды в целом (Giannone & Arielli 2019).
Допустим, этот французский закон исходит из вполне разумной предпосылки: необходимо, чтобы в общественном месте человека можно было узнать, потому что все мы находимся в общем социальном пространстве, где не принято скрывать лицо. Но тогда следует запретить и балаклавы, и солнцезащитные очки-маски, которые известный французский модный дом вновь начал выпускать в последние годы, и косынки, и капюшоны, и обильный макияж, и карнавальные маски, и маски медицинские – список можно продолжить. Часто ли нам приходило в голову, что мы не узнаем на улице знакомого, потому что его лицо закрыто каким-то из этих знаков? Наоборот, мы воспринимаем эти предметы одежды и аксессуары как необходимые для защиты от холода, инфекции или несчастных случаев, а то и просто как «модные». Так оно и есть, и никому не придет в голову их запрещать, если речь не идет – и это резонно – о таких ситуациях, как уличная демонстрация, футбольный матч или экзамены.
Однако паранджа и никаб приобрели особое значение не просто потому, что скрывают лицо. Эти предметы одежды воспринимают как знаки подчиненного положения женщины, причину которого видят в мусульманской культуре. Европа с ее сконструированной уникальной «национальной идентичностью» претендует на «спасение» мусульманок в лучшем случае посредством законодательных актов, аналогичных принятому во Франции, основанных на идеалах рациональности и равенства. В случаях более мелких и наиболее опасных это «спасение» принимает форму предрассудков, демонстрируемых некоторыми людьми при виде другой одежды, которую они считают «хуже» принятой в их среде. Так ежедневно происходит, например, в Италии, где господствует сознательный и бессознательный расизм и где политики безответственно заявляют о мнимых «провинностях» мигрантов и о «варварстве», насаждаемом мусульманской частью населения в «нашей» культуре начиная с паранджи.
Вместо этого мы должны прислушаться к словам и присмотреться к поступкам женщин, среди которых много мусульманок, вне зависимости от того, эмигрировали ли они в Европу или родились здесь, к какому поколению принадлежат, религиозны они или нет, живут ли они свободно или в изоляции, настроены они либерально или консервативно, будь они йеменки, турчанки, магрибинки или египтянки, богатые или бедные. Уже эти различия должны разубедить здравомыслящего человека, что все мусульманки и все покрывала, которые они носят, одинаковы.
Например, в Турции на фоне исламского возрождения, начавшегося в 1970‑х годах, вновь было введено ношение хиджаба, tesettür – это слово означает и «покрывать», «скрывать», – несмотря на законы светского государства (Saracgil 2004). В Иране хомейнизм привел к появлению новых правил, действующих до сих пор, которые регламентируют одежду женщин. В Афганистане носить паранджу женщин обязали талибы28. В книге «Цена паранджи» (Il Prezzo del Velo) итальянская журналистка Джулиана Сгрена, эксперт по странам Ближнего Востока, в 2015 году ставшая жертвой драматического похищения в Ираке, напоминает, что в целом возвращение к парандже (и другим видам мусульманских костюмов и головных уборов) произошло на фоне общей для всего мусульманского мира тенденции к реисламизации, усилившейся после событий 11 сентября. В контексте «столкновения цивилизаций» этот процесс привел к тому, что женское тело превратилось в пространство символического обмена между мужчинами и объект беспрецедентного патриархального насилия (Sgrena 2008).
Сегодня женщины-ученые из Ирана, Египта, Индонезии, Йемена, Пакистана и других стран мира размышляют о ношении покрывала и моде с исторической, социологической и семиотической точек зрения. При этом они стараются освободить прилагательное «мусульманский» от унифицирующих коннотаций, которые либо подчеркиваются на Западе, когда об исламе говорят свысока, либо присутствуют в речи самих представителей ислама, стремящихся обозначить свое единство. Даже в самых репрессивных государствах, будь то Иран, где многие женщины стали жертвами поощряемого государством насилия, существуют разнообразные формы женского сопротивления отрицанию тела, навязанного ношением паранджи. Иногда это знаки, понятные тем, кто способен их разглядеть, например выбившаяся из-под платка прядь, но они бывают и скрытыми, как, скажем, обильный макияж или модное и чувственное белье под никабом.
Более того, паранджа и хиджаб не свободны от веяний моды. В роскошных бутиках Каира или Абу-Даби женщины покупают брендовые покрывала, которые носят с таким же шиком, с каким жительницы Европы или Северной Америки щеголяют в костюме от Chanel или шубе. В сердце Европы – в Париже или Берлине – женщины носят платки разных расцветок и с разными узорами, стараются сочетать их с одеждой и придумывают разные затейливые и стильные способы их ношения. А
