крутиться по твоим планам. А я для тебя кто? Просто приложение к ребёнку, да? – добавляю устало, уже не крича.
Он поднимает взгляд.
В этот момент я вижу его другого: не железного, уверенного Тиграна, а уставшего мужчину, которому больно. Или мне показалось?
– Я хочу видеть, как растёт моя дочь, – говорит тихо, почти шёпотом. И голос его впервые ломается.
– Мы могли решить всё иначе. Если бы ты дал мне право выбора… – следом ломаюсь и я.
Тигран устало трет переносицу, глаза закрывает ладонью, задерживает дыхание. Похоже, слова мои действительно ранят его. Или, может, он просто так устал, что не хочет спорить.
Тишина становится вязкой, почти физической ощутимой. А затем… Тигран внезапно встает.
Резко. Так, что кресло скрипит.
Глаза тёмные, губы сжаты в плотную линию. На секунду кажется, что он что-то скажет. Объяснит, может быть, даже извинится, попросит прощения… Признает свои ошибки.
Но нет.
Он только поднимает плечи, сжимает кулаки и выходит. Хлопает дверью.
Воздух будто дрожит после этого звука. И это всё?
Я остаюсь одна. Тишина становится громче, чем любой крик. Провожу ладонью по простыне, по тому месту, где недавно была его рука. Кожа всё ещё помнит тепло.
Мне хочется сказать себе: «Ну и прекрасно. Пусть идёт себе, желательно как можно дальше…» Но внутри почему‑то больно. Глупо. Бессмысленно. Какое-то странное чувство давит на грудь.
Я ведь всегда мечтала, чтобы Тигран исчез из нашей жизни. Чтобы перестал контролировать, решать, ломать. И вот он ушёл.
А мне вдруг стало нечем дышать.
Глава 22
Тигран
Я сбегаю и, наверное, это самое точное слово. Не выхожу, не ухожу, я бегу, мать его! Почти физически, почти панически. От это тесной палаты, от тяжёлого разговора, от Василисы. От её взгляда, который прожигает насквозь, как клеймо. Она смотрит на меня так, будто я враг народа.
Будто чудовище.
И что самое мерзкое – она ведь права, я не раз успел доказать ей, что она не ошибается.
Вылетаю в коридор, резко обрывая наш разговор и останавливаюсь посреди него, не зная, куда идти дальше. Несколько шагов вправо, потом влево. Разворачиваюсь, снова иду, снова замираю.
Я мечусь, как загнанный зверь в гребаной клетке. И впервые за всё время я реально не понимаю, что мне делать дальше. Раньше я всегда знал: как говорить, что говорить, как правильно надавить, как держать ситуацию под контролем.
Контроль с самого рождения был моей стихией. И сейчас его нет. В голове шумит, мысли бьются друг о друга, как стекло о бетон.
Всё летит к чертям именно потому, что я в тупике, а я не умею быть в тупике, и от этого страшно, черт возьми. Я знаю одно: когда Василиса придёт в себя и поправится, я все равно заберу её и дочь к себе. Факт.
Но что дальше?
Я закрываю глаза, но её взгляд не исчезает: острый, пронзающий, будто ножом по сердцу. Она никогда ещё так на меня не смотрела, ведь раньше было иначе. Раньше в её глазах был восторг, любовь, нежность.
Она смотрела на меня так, будто я – опора, весь её мир, тот, без кого она не сможет жить. Будто я – её безопасность.
Пока я сам всё это не убил.
Методично, уверенно, без сожалений. И она смогла без меня. Ни разу не предприняла попытки вернуться обратно, абстрагировалась, а я ждал… Находясь на грани жизни и смерти, я ждал, что она придет. Но Василиса исчезла, и от этого стало больнее, словно от меня оторвали какую-то весомую часть. Теперь она смотрит так, будто я – угроза для неё, для дочери, больше не родной человек… Чужой. Опасный.
Грудь сдавливает, воздуха не хватает.
Мне нужно успокоиться, срочно. Пока я не наломал ещё больше дров.
Разворачиваюсь и иду в другую палату, к Лее. Там тише, свет приглушённый и, кажется, даже легче дышится. Над кроваткой дежурит медсестра, молодая, чуть уставшая.
При виде меня расплывается в дежурной улыбке, а я в ней Василису вижу. Снова этот взгляд… Режущий по нервам. Резко взмахиваю головой, чтобы избавиться от этого наваждения.
– Можете нас оставить? – прошу хрипло, голос отказывается слушаться. – Я побуду недолго.
Девушка смотрит на меня внимательно, словно оценивая, но кивает, затем выходит. Я же в сторону смотрю, тошно от всего. Дверь захлопывается, перевожу взгляд на дочь.
Лея спит. Маленькая, совсем крошечная.
Я подхожу ближе и замираю, будто боюсь спугнуть этот момент. Она такая… хрупкая. Невесомая, и в то же время невероятно настоящая.
Я никогда особо не любил детей. Не мечтал о том, чтобы стать отцом. Это всегда казалось чем‑то далёким, второстепенным, необязательным. Карьера была на первом плане. Женщины. Статус. Положение в обществе.
А сейчас я смотрю на неё, и внутри что‑то меняется. Не резко, а глубоко.
Я аккуратно беру её ладошку, она маленькая и такая тёплая. Мои пальцы сжимаются сами собой, осторожно, будто я боюсь сломать её одним движением. Если честно, так и есть. И в этот момент меня накрывает невероятной нежностью и спокойствием. Те чувства, которые я не испытывал годами, просто забыл, каково это.
В груди становится тише, в голове будто бы яснее. Словно пришло какое-то важное решение, от которого зависит вся моя следующая жизнь. Я неожиданно улыбаюсь и сам же пугаюсь этой улыбки.
Она здесь, теплая, живая.
– Привет, малышка… – шепчу я, наклоняясь ближе к дочке, боясь даже дыханием потревожить её сон. – Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нужна… Как сильно изменила всё одним только своим появлением.
Лея тихо сопит во сне, её крошечные пальчики чуть сильнее сжимают мои, будто она чувствует моё присутствие даже сквозь сон. И в этот момент я понимаю, что готов на всё ради неё.
На всё, клянусь. Докажу. Чего бы мне это ни стоило.
– Я верну твою маму, – говорю я едва слышно, почти беззвучно, словно боюсь спугнуть это обещание. – Слышишь? Она снова меня полюбит. Я обещаю. Я сделаю так, чтобы она вспомнила, кем я для неё был.
Слова даются тяжело, царапают горло, но я не отступаю.
– Я всё сделаю, – повторяю упрямо, будто вбивая эти слова в самого себя. – Чтобы ты росла в полной семье. Чтобы у тебя был дом и отец. Настоящий, а не тень рядом.
Я не знаю, как. Вообще не понимаю, с чего начать и за что хвататься. Но впервые за долгое время я хочу это понять.
Сижу рядом с малышкой ещё немного,
