день-два они будут задержаны.
— Наведите порядок, — сказал Муссолини твердо. — Полный. Никаких полумер. Я хочу головы на пиках у въезда в Аддис-Абебу. И отчет. Каждый день. Пусть докладывают напрямую тебе.
— Слушаюсь, Дуче.
Линия отключилась с тихим щелчком. Муссолини положил трубку и подошел к бару в углу кабинета. Там стояла бутылка граппы. Он открыл ее, налил в тяжелый хрустальный стакан и выпил залпом. Граппа обожгла горло, но он не почувствовал вкуса. Поставил стакан, налил еще — на этот раз до половины.
В кабинете было тихо. Только тикали часы на камине, отмеряя секунды. Муссолини сел в кресло, положил голову на руку и закрыл глаза. В памяти всплыл Бальбо — молодой, в летной куртке, с сигарой в зубах, на аэродроме в Ордосе. Они тогда пили вино из фляги и смеялись над английскими газетами, которые писали, что трансатлантический перелет невозможен. Бальбо тогда сказал: «Пусть пишут. Мы им покажем». И показал.
Он открыл глаза и посмотрел на карту. Абиссиния была отмечена красным — итальянская, завоеванная, подчиненная. Но красный цвет вдруг показался кровавым, как рана. Муссолини встал, подошел к карте и провел пальцем по дороге, где вчера погиб его друг. Потом взял красный карандаш и поставил крестик в том месте. Рядом написал мелкими буквами: «Бальбо».
Секретарь вошел снова, неся новые телеграммы — из Ливии, из Испании, из Берлина. Муссолини взял их, но не читал. Он смотрел на площадь, где туман начал рассеиваться, и солнце пробивалось сквозь облака.
— Соберите штаб, — сказал он вдруг. — Через час. И министров. Всех.
Когда секретарь ушел, Муссолини снова налил граппы. На этот раз он пил медленно, смакуя каждый глоток, как будто пытаясь уловить в ней вкус тех дней в Ордосе. В голове крутились планы: усилить гарнизоны в Абиссинии, отправить дополнительную авиацию, ввести комендантский час во всех провинциях. Но за всеми планами стояла одна мысль — Бальбо больше нет. Его друг, его соратник, был мертв.
Он подошел к портрету друга, висевшему рядом с Цезарем. Бальбо был снят в профиль, с улыбкой, которая всегда казалась чуть насмешливой, как будто он знал что-то, чего не знали другие. Муссолини поднял стакан.
— За тебя, Итало, — сказал он. — И за империю, которую мы строили вместе. Ты ушел, но дело наше живет.
Он поставил стакан и вернулся к столу. Там лежала папка с последними отчетами Бальбо — из Ливии, где он был губернатором. Муссолини открыл ее и начал читать. Бальбо писал о новых дорогах, проложенных через пустыню, о колодцах, вырытых для бедуинов, о школах, построенных для местных детей. В конце стояла приписка, написанная его размашистым почерком: «Скоро прилечу в Абиссинию. Хочу увидеть, как там справляется наш герой, маршал Лоренцо. И попробую знаменитый кофе».
Муссолини закрыл папку. Подошел к окну и открыл его настежь. Внизу, на площади, уже играл оркестр — репетировали парад к Новому году. Муссолини смотрел на музыкантов в черных мундирах, на флаги с фасциями, на людей, которые снимали шляпы, проходя мимо дворца, и думал: империя живет. Но без Бальбо она будет другой. Пустота уже чувствовалась.
Он вернулся к столу, взял телефон и снова набрал номер Аддис-Абебы. Линия соединилась быстро.
— Лоренцо, — сказал он, когда маршал ответил. — Еще одно. Хорошо подготовьте тело Итало. Похороны Бальбо пройдут в Риме. С почестями. Я сам встречу гроб на аэродроме. И пусть Витторио прилетит, как только будет в хорошей форме. Хочу пожать ему руку лично.
— Слушаюсь, Дуче. Гроб будет отправлен завтра.
— И еще. Найдите мне того, кто отдал приказ нападению. Я хочу знать все. Каждое имя. Каждого вождя, который знал.
— Будет сделано. Уже работаем.
Муссолини положил трубку. Посмотрел на часы — до совещания оставалось сорок минут. Он подошел к бару, взял бутылку и убрал ее в шкаф, закрыв дверцу. Потом открыл ящик стола, достал чистый лист бумаги и начал писать. Писал быстро, не задумываясь, как будто слова сами ложились на бумагу:
'Приказ № 1. Всем гарнизонам в Абиссинии. Усилить патрулирование на всех дорогах. Ввести комендантский час с 20:00 до 06:00 во всех провинциях. Любое сопротивление — расстрел на месте. Всем губернаторам провинций — отчет о лояльности местных вождей. Срок — три дня.
Приказ № 2. Авиации — ежедневные рейды над землями Оромо. Цель — лагеря повстанцев, склады оружия, деревни, где укрываются мятежники. Действовать без пощады. Использовать бомбы и пулеметы.
Приказ № 3. Бригадному генералу Витторио ди Санголетто — присвоить звание генерал-майора немедленно. Орден Савойи — вручить лично в Риме.
Приказ № 4. Похороны маршала Итало Бальбо — государственные. Дата — 30 декабря. Место — Пантеон. Присутствие всех высших офицеров обязательно. Траур по всей Италии — три дня.'
Он подписал приказы своей размашистой подписью, поставил печать с орлом и вызвал секретаря. Когда тот ушел с бумагами, Муссолини снова подошел к карте. Теперь на ней было два крестика — один там, где погиб Бальбо, второй — в Аддис-Абебе, где лежал раненый Витторио. Он взял красный карандаш и соединил крестики линией. Линия получилась неровной. Потом написал вдоль нее крупными буквами: «За империю».
В дверь постучали. Вошел начальник штаба, за ним — министры. Муссолини повернулся к ним, и в его глазах уже не было шока. Была решимость, холодная и ясная.
— Господа, — сказал он. — У нас есть работа. Садитесь.
Совещание длилось три часа. Обсуждали все накопившиеся вопросы во внутренней и внешней политике Италии и ее колониях.
Когда все ушли, Муссолини остался один. Подошел к портрету Бальбо и поставил рядом фотографию — ту, где они вдвоем на аэродроме, оба в летных куртках, с флагами на заднем плане. Бальбо улыбался, Муссолини смотрел прямо в объектив.
Потом открыл ящик, достал чистый лист и начал писать письмо. Писал долго, медленно, подбирая каждое слово, как будто говорил с живым:
'Дорогой Итало,
Ты ушел, но дело наше живет. Я обещаю: Абиссиния будет нашей до последнего камня. Вся Африка будет нашей. И каждый, кто поднимет руку на Италию, заплатит сполна — кровью, жизнью, именем. Твоя смерть не будет напрасной. Она станет началом новой кампании.
Твой друг, Бенито'
Он запечатал письмо в конверт, написал на нем: «Маршалу Итало Бальбо. Лично.» И положил в ящик стола, рядом с другими бумагами.
Потом встал, надел пальто и вышел из кабинета. В коридоре его ждали адъютанты. Он кивнул им, и они пошли
