но я буду счастлив рассказать ему об этом. Он из деликатности не упоминает, кто еще участвует в вещании на Индию. Одним из этих людей является Герберт Рид, о котором он, между прочим, отзывается одобрительно. Другие участники – Т. С. Элиот, Ф. Фостер, Реджинальд Рейнолдс, Стивен Спендер, Дж. Холдейн, Том Винтрингхэм. Большинство из них – выступающие на стороне Индии интеллектуалы левого крыла – от либералов до троцкистов, некоторые настроены решительно антибритански. Они делают это не для того, чтобы «одурачить индийские народные массы», а потому что знают: победа фашистов будет означать для Индии крах надежды обрести независимость. Почему бы для начала не поинтересоваться, чем я в действительности занимаюсь, прежде чем обвинять меня в недобросовестности?
«Мистер Оруэлл снова объявил охоту на интеллектуалов» (Мистер Комфорт). Я никогда не нападал на «интеллектуалов» или на «интеллигенцию» как на таковых. Я истратил массу чернил и причинил себе массу вреда, критикуя орду литературных клик, заполонивших эту страну, не потому, что они были интеллектуалами, а именно потому, что они не были теми, кого я считаю настоящими интеллектуалами. Жизнь клики длится не больше пяти лет, а я пишу достаточно долго для того, чтобы наблюдать появление трех и исчезновение двух – клики католиков, клики сталинистов и клики нынешних пацифистов или, как их иногда называют, фашифистов.
Я обвиняю их всех в том, что они ведут ментально бесчестную пропаганду и низвели литературную критику до ритуала взаимного лизания задниц. Но даже внутри этих разнообразных школ я различаю разных индивидов. Мне никогда не придет в голову мысль объединить Кристофера Доусона с Арнольдом Ланном, или Мальро с Палм-Даттом, или Макса Плоумена с герцогом Бедфордским. Ведь даже произведения одного индивида могут отличаться уровнями. Например, сам мистер Комфорт написал стихотворение «Атолл в сознании», которое я очень высоко ценю, и я бы очень хотел, чтобы он писал побольше таких стихов, вместо безжизненных пропагандистских трактатов, замаскированных под романы.
Но совсем другое дело – это письмо, которое он прислал. Вместо того чтобы ответить на мои выступления, он пытается настроить против меня аудиторию, которой я мало известен, искаженно представляя мою позицию и высмеивая мой «статус» в Англии. (О писателе судят не по «статусу», о нем судят по его произведениям) Это очень в духе пропаганды «мира», которая избегает упоминания о вторжении Гитлера в Россию, и этот пассаж начисто лишен того, что я имею в виду под интеллектуальной честностью. Именно потому, что я всерьез воспринимаю роль интеллигенции, я не терплю осмеяния, клеветы, бессмысленного повторения чужих фраз и финансово выгодной лести, каковые процветают в нашем английском литературном мире, а возможно, и не только в нашем.
1942 год
Повторное открытие Европы
Когда маленьким мальчиком я учил в школе историю – которую, конечно, преподавали из рук вон плохо, как и почти всё в Англии, – я представлял себе ее в виде длинного свитка, разделенного на промежутки толстыми черными горизонтальными линиями. Каждая такая линия означала конец того, что мы называем «периодом», и нам давали понять: то, что наступало после этого, совершенно отличалось от того, что было до этого. Толстые линии играли роль боя часов.
Например, в 1499 году вы все еще находитесь в Средних веках, с рыцарями, разъезжающими верхом на конях, в доспехах и с копьями в руках, а затем часы бьют 1500 год – и вы оказываетесь в периоде под названием Возрождение. Теперь носят жабо и камзолы и занимаются ограблением кораблей с сокровищами у берегов Карибского моря.
Еще одна очень жирная линия была датирована 1700 годом. После нее наступил восемнадцатый век; люди сразу перестали быть роялистами и пуританами, превратившись в чрезвычайно галантных джентльменов в бриджах и треуголках. Все они пудрили волосы, нюхали табак и говорили исключительно изящным языком, который, правда, казался мне каким-то ходульным, ибо я не понимал, почему они произносили большинство «С» как «Ф».
В моем сознании вся история отпечаталась именно в таком виде – в виде последовательности совершенно разных периодов, внезапно кончавшихся с последним голом столетия, ну, или в районе какой-то определенной даты.
Дело, однако, в том, что никаких таких резких переходов просто нет – ни в политике, ни в манерах, ни в литературе. Каждая эпоха продолжает жить в эпохе следующей – и так должно быть, потому что человеческие жизни покрывают эти промежутки. Но тем не менее эти периоды все же на самом деле существуют.
Мы понимаем, что наш период по сути отличается, например, от раннего викторианского периода, а такой скептик восемнадцатого века, как Гиббон, почувствовал бы себя среди дикарей, если бы внезапно перенесся в Средние века.
Время от времени действительно что-то происходит – несомненно, все это можно проследить до изменений в промышленной технике, хотя связь эта не всегда очевидна – и меняется весь дух и темп жизни, и люди обретают новую перспективу, которая отражается в их политическом поведении, манерах, архитектуре, литературе и во всем остальном.
Сегодня, например, никто не смог бы написать такое стихотворение, как «Элегия на сельском церковном дворе» Грея, как никто не смог бы написать стихи Шекспира во времена Грея. Эти произведения принадлежат разным периодам.
Но тем не менее те жирные черные линии на страницах истории – не более чем иллюзия. Бывают времена, когда изменения происходят стремительно, а иногда настолько стремительно, что удается определить их точную дату. Без излишнего упрощения можно сказать: «Приблизительно в таком-то и таком-то году возник такой-то и такой-то литературный стиль».
Если бы меня спросили, когда началась современная литература – а сам тот факт, что мы называем ее современной, означает, что именно этот период еще не закончился, – я бы назвал дату: 1917 год – год, когда Т. Элиот опубликовал поэму «Пруфрок». В любом случае расхождение может составить не более пяти лет.
Понятно, что литературный климат изменился именно в конце прошлой войны; типичный писатель стал совершенно иной личностью, и лучшие книги последующего периода, казалось, существовали в другом мире, отличном от того, каким он был всего за четыре – пять лет до того.
Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я попрошу вас мысленно сравнить два стихотворения, которые абсолютно никак не связаны друг с другом, но зато каждое из них абсолютно типично для своего периода. Сравните, например, одно из самых характерных ранних стихотворений Элиота с одним стихотворением Руперта Брукса, который, я бы сказал, был одним из самых почитаемых английских поэтов до четырнадцатого года. Возможно, самыми характерными являются патриотические стихи
