настроены более дружелюбно или, во всяком случае, менее враждебно в отношении христианской церкви, чем предыдущее поколение. И почти все они в большей степени ориентированы на принципы эстетики, чем любой английский писатель со времен романтизма.
Теперь можно наилучшим образом проиллюстрировать сказанное мной на индивидуальных примерах – путем сравнения выдающихся книг более или менее близкого типа, написанных в двух периодах.
В качестве первого примера сравним рассказы Герберта Уэллса – есть достаточно объемный сборник под заголовком «Страна слепых» – с рассказами Лоуренса, например, из сборников «Англия, моя Англия» и «Прусский офицер».
Это сравнение вполне уместно, потому что оба этих писателя были лучшими или почти лучшими в жанре рассказа, и каждый из них представлял новое мировоззрение, оказывая огромное влияние на младших представителей своего поколения.
Основные сюжеты рассказов Уэллса – прежде всего научное открытие, а также мелочный снобизм и трагикомедии современной английской жизни, в особенности нижнего сегмента среднего класса. Основная идея, его выражение, которое мне активно не нравится, заключается в том, что наука может исцелить все язвы человечества, но современный человек слишком слеп и не видит потенциал своих собственных возможностей.
Переходы от амбициозных утопических тем к легкой комедии – почти в духе У. Джекобса – очень характерны для творчества Уэллса. Он пишет о полетах на Луну и погружениях на морское дно и одновременно о мелких лавочниках, пытающихся избежать разорения и старающихся свести концы с концами в ужасающе снобистской атмосфере провинциальных городков. Связующим звеном является вера Уэллса в науку. Он все время неустанно повторяет, что если бы этот мелкий лавочник смог усвоить научный взгляд на мир, то всем его бедам пришел бы конец. И конечно, он верит в то, что это непременно должно произойти, вероятно, уже в ближайшем будущем. Еще несколько миллионов фунтов на научные исследования, еще несколько драгоценных научно образованных поколений, еще несколько суеверий, выброшенных в мусорное ведро, – и дело сделано.
А теперь, если вы обратитесь к рассказам Лоуренса, то вы не найдете у него веры в Науку, а скорее, обнаружите враждебное к ней отношение; и, кроме того, не обнаружите какого-либо заметного интереса к будущему, и уж определенно не к рационально-гедонистическому будущему, которым грезит Уэллс.
Вы даже не найдете намека на идею, что мелкий лавочник или другие жертвы нашего общества поправят свои дела, если станут более образованными. Зато вы обнаружите настойчивые намеки на то, что человек потерял свое право первородства, приобщаясь к цивилизации.
Основной сюжет почти всех книг Лоуренса – это неспособность современного человека, особенно в англоязычных странах, к интенсивной и насыщенной событиями жизни. Естественно, он в первую очередь заостряет внимание на сексуальной жизни, и лейтмотив большинства книг Лоуренса – секс. Но он не требует, как считают некоторые, большей сексуальной свободы. Насчет этого у него нет никаких иллюзий, и он столь же решительно отвергает образ жизни так называемых богемных интеллектуалов, как и пуританизм среднего класса.
Он просто утверждает, что современный человек не живет полной жизнью, при этом неважно, живет ли он по слишком узким стандартам или, наоборот, живет вне всяких стандартов. Допуская, что люди могут жить полной жизнью, он не обращает пристального внимания на то, в каких социальных, экономических или политических условиях они находятся.
В своих рассказах он принимает как неизбежную данность структуру существующего общества с его классовым неравенством и не выказывает острого желания его изменить. Все, к чему он призывает, – чтобы человек жил проще, ближе к земле, сильнее ощущая магию таких вещей, как растения, огонь, вода, секс, кровь, – в большей мере, чем это возможно, в мире целлулоида и бетона, где никогда не перестает играть граммофон.
Он воображает – и, скорее всего, ошибается, – что дикари и первобытные люди живут более насыщенной жизнью, чем цивилизованные люди, и он изображает мифическую фигуру, недалеко ушедшую от фигуры благородного дикаря. И наконец, он проецирует эти добродетели на этрусков, древнее доримское население северной Италии, о котором мы на самом деле практически ничего не знаем.
С точки зрения Герберта Уэллса, презрение к науке и прогрессу, непреодолимое стремление обратиться в первобытных людей есть просто ересь и нонсенс. И тем не менее надо признать, что, независимо от того, верен или искажен взгляд Лоуренса на жизнь, он по крайней мере испытывает на прочность преклонение Уэллса перед наукой или мелкий фабианский прогрессизм таких писателей, как Бернард Шоу.
Взгляд Лоуренса есть шаг вперед – в том смысле, что он исходит из другой концепции. Отчасти это связано с тем, что войне 1914–1918 го- дов удалось развенчать и принизить Науку, Прогресс и цивилизованного человека. С прогрессом было покончено – в ходе величайшего кровопролития в мировой истории. Наука в итоге создала бомбардировщики и отравляющие газы, а цивилизованный человек, как оказалось, готов вести себя хуже любого дикаря, если окажется в критической ситуации. Но недовольство Лоуренса современной машинной цивилизацией осталось бы, без сомнения, прежним, даже если бы не случилось войны 1914–1918 годов.
Теперь я хочу привести еще одно сравнение – между великим романом Джойса «Улисс» и значительным, по любым меркам, романом Джона Голсуорси «Сага о Форсайтах».
На этот раз сравнение не слишком уместное, потому что, по сути, это сравнение хорошей книги с плохой, и, кроме того, это сравнение некорректно с хронологической точки зрения, потому что последние главы «Саги о Форсайтах» были написаны в двадцатые годы.
Но те части, которые, вероятно, помнят все, были написаны около 1910 года, и для моих целей сравнение вполне оправдано, потому что и Джойс, и Голсуорси предприняли героическую попытку создать эпическое полотно, чтобы уловить дух и социальную историю целой эпохи, и все это вместить в одну книгу, под одну обложку.
Теперь нам не кажется, что первый роман «Саги» – «Собственник» – содержит глубокую критику общества, но так считали современники, если судить по тому, что они писали о романе.
Джойс написал «Улисса» за семь лет, прошедших с 1914 по 1921 год, и работал над ним всю войну, на которую он, вероятно, обращал очень мало внимания, если вообще замечал, скудно зарабатывая на жизнь преподаванием языков в Италии и Швейцарии. Он был готов работать семь лет в нищете и полной безвестности, чтобы записать свое великое произведение.
Но что именно было так важно для него выразить и высказать вслух?
Некоторые части «Улисса» трудны для понимания, но от всей книги, как от целого полотна, вы получаете два основных впечатления. Первое: Джойс интересуется техникой, и этот интерес граничит у него с одержимостью – черта, которая стала одним
