другой. Нет никакой реальной возможности оставаться в стороне от такой войны, как эта. На деле все обстоит так: «Кто не со мной, тот против меня». Идея каким-то образом подняться над схваткой и наблюдать за ней сверху, питаясь хлебом, который британские моряки с риском для жизни доставляют вам, – это буржуазная иллюзия, замешанная на деньгах и гарантированной безопасности.
Мистер Сэвидж замечает, что «исходя из такого типа рассуждений, какой-нибудь немецкий или японский пацифист является объективно пробританским». Но, конечно же, это так! Именно поэтому деятельность пацифистов запрещена в этих странах, где наказанием за пацифизм может стать обезглавливание, при этом и немцы, и японцы изо всех сил способствуют распространению пацифизма на британских и американских территориях. Немцы даже создали фиктивную «свободную» радиостанцию, которая осуществляет пацифистскую пропаганду, неотличимую от пропаганды «Союза клятвы мира».
Они бы пропагандировали пацифизм и в России, если бы могли, но в этом случае они имели бы дело с более упрямыми ребятами. А пока, как мы видим, пацифистская пропаганда может быть эффективной только против стран, где еще в определенной мере разрешена свобода слова; другими словами, пацифизм играет на руку тоталитаризму.
Пацифизм не интересует меня как «моральный феномен». Если мистер Сэвидж и иже с ним воображают, что «победить» германскую армию можно, лежа на боку, то пусть воображают и дальше, правда, им было бы неплохо иногда интересоваться, не иллюзия ли это, продиктованная гарантированной безопасностью, большими деньгами и элементарным невежеством относительно того, как все происходит на самом деле.
Меня как бывшего индийского гражданского чиновника не могут до слез не смешить слова о том, например, что Ганди являет собой образец успеха политики ненасилия. Уже двадцать лет назад в кругах английской администрации в Индии признавали, что Ганди очень полезен для британского правительства. Таким он будет и для японцев, если они заявятся туда.
Деспотические правительства могут терпеть «моральную силу» до тех пор, пока все коровы в стаде; единственное, чего они боятся, – это физической силы. Но хотя я и не особенно интересуюсь «теорией» пацифизма, меня увлекают психологические процессы, благодаря которым пацифисты, которые начинали с пресловутого ужаса перед насилием, заканчивают теперь явной склонностью к восторгу успехами и мощью нацизма. Даже те пацифисты, которые не признались бы в таком увлечении, начинают утверждать, что победа нацистов желательна как таковая.
В письме, которое вы мне переслали, мистер Комфорт утверждает, что художник, оказавшийся на оккупированной территории, должен «протестовать против зла так, как он это себе представляет, но при этом одновременно считает, что лучше всего делать это, «временно приняв статус-кво» (как Деа или Бержери, например).
Всего несколько недель назад он уповал на победу нацистов, потому что она произвела бы стимулирующий эффект на искусства:
«Насколько я могу судить, никакая терапия, не увенчавшаяся полным военным разгромом, не имеет ни малейшего шанса восстановить устойчивость литературы и обывателя. Можно представить себе, что чем сильнее невзгоды, тем ярче внезапное воплощение потока творчества и тем мощнее внезапный катарсис поэзии, от изолированной интерпретации войны как катастрофы к пониманию творческой и реальной трагедии человека. Когда мы снова получим доступ к литературе военных лет во Франции, Польше и Чехословакии, я уверен, что именно это мы там и найдем». (Из письма в «Горизонт».)
Я оставляю в стороне невежество, защищенное деньгами и способное поверить в то, что литературная жизнь продолжается, например, в Польше. Я лишь отмечаю, что подобные высказывания дают мне право утверждать: наши английские пацифисты дрейфуют в сторону активной поддержки фашизма.
Но я возражаю не конкретно против этого. То, против чего я возражаю, – это интеллектуальная трусость людей, которые объективно и в какой-то мере эмоционально перешли на сторону фашизма, но не удосуживаются заявить об этом и прикрываются формулой: «Я такой же антифашист, как и все другие, но…»
В результате так называемая пропаганда мира столь же лжива и интеллектуально неудобоварима, как и пропаганда войны. Так же как и военная пропаганда, она выдвигает на первый план аргументы, не афишируя точку зрения оппонента и избегая неудобных вопросов. Ход их рассуждений приблизительно таков: «Те, кто воюет с фашизмом, сами становятся фашистами». Для того чтобы избежать вполне очевидных возражений, используются следующие пропагандистские приемы:
1. Масштабы фашизации, происходящей в Британии в результате войны, преувеличены.
2. Реальная история фашизма, в особенности довоенная, игнорируется или сокращается и преподносятся как «пропаганда». Дискуссия о том, каким будет мир, если Ось станет доминирующей силой, игнорируется.
3. Тех, кто хочет сражаться с фашизмом, обвиняют в том, что они – ярые защитники капиталистической «демократии». Замалчивается тот факт, что богатые повсеместно склоняются к фашизму, а рабочий класс почти всегда настроен антифашистски.
4. Утверждается, что война идет только между Британией и Германией. Избегают говорить о России и Китае и об их судьбах – в том случае, если фашизм победит. (В трех присланных мне письмах нет ни единого слова о России или Китае.)
Теперь что касается нескольких фактов, которые я должен упомянуть, если письма ваших корреспондентов будут опубликованы полностью.
Мое прошлое и настоящее.
Мистер Вудкок пытается меня дискредитировать, упоминая, что:
(а) я когда-то служил в индийской колониальной полиции;
(б) я когда-то написал статью в «Адельфи» и находился в подразделении троцкистов в Испании;
(в) на «Би-Би-Си» я веду «британскую пропаганду с целью одурачить индийские народные массы».
Что касается (а), то это правда, что я пять лет служил в индийской полиции. Также верно и то, что я оставил службу, отчасти потому, что она меня не устраивала, но главным образом потому, что не хотел больше прислуживать империализму. Я против империализма, потому что кое-что знаю о нем изнутри. Всю мою историю можно найти в моих сочинениях, включая роман «Дни в Бирме», который оказался пророческим, – если иметь в виду то, что произошло в Бирме в этом году.
(б) Конечно, я писал для «Адельфи». Почему бы и нет? Однажды я написал статью для газеты общества вегетарианцев. Разве в связи с этим я стал вегетарианцем? Я действительно был связан с троцкистами в Испании. Я случайно попал на службу в милицию ПОУМ, а не в какое-то другое подразделение, и я был в корне не согласен с «линией» ПОУМ и открыто говорил об этом ее руководителям, но, когда их потом обвинили в фашистских настроениях, я защищал их как мог. Но как это может противоречить моей теперешней антигитлеровской позиции? Для меня настоящее открытие, что троцкисты – либо пацифисты, либо фашисты.
(в) Разве мистер Вудкок на самом деле знает, о чем я вещаю на Индию? Он не знает,
