времени пополнять и обновлять, но для начала достаточно и этого. Он содержит достоверную подборку мертвых метафор и плохо переведенных иноязычных фраз, очень популярных в марксистской литературе прошлых лет.
Помимо этих есть еще множество других перверсий английского языка. Есть официальный английский, язык джентльменов в полосатых брюках, язык Белых Книг, парламентских дебатов (в наиболее благопристойные моменты) и язык новостных программ «Би-Би-Си». Есть еще ученые и экономисты, инстинктивно склонные к таким словам, как «противопоказание» или «дерегионализация».
Есть американский сленг, который, при всей его привлекательности, в долгосрочной перспективе, вероятно, приведет к обеднению языка. Существует также общая неряшливость современной английской речи с ее декадентскими гласными звуками (в Лондоне часто приходится прибегать к языку жестов, чтобы дать понять разницу между «тремя пенсами» и «тремя полупенсами»), а помимо этого наблюдается и тенденция сделать глаголы и существительные взаимозаменяемыми.
Но в данном случае я озабочен только одним типом плохого английского – марксистским английским, или языком памфлетов, который можно изучать по газетам «Дейли Уоркер», «Лейбор Мансли», «Плебс», «Нью Лидер» и тому подобным изданиям.
Многие выражения, используемые в политической литературе, являются обыкновенными эвфемизмами или риторическими приемами. «Ликвидировать», например (или «элиминировать»), – это всего лишь вежливая форма слова «убить», а «реализм» соответствует нормальному слову «нечестность». Но марксистская фразеология замечательна тем, что состоит преимущественно из переводов. Ее характерный словарь заимствован в конечном счете из немецких и русских фраз, которые были усвоены многими странами без всяких попыток найти подходящие эквиваленты. Вот, например, отрывок из марксистского сочинения – это обращение к союзным армиям от жителей Пантеллерии:
– Жители Пантеллерии «отдают дань благодарности англо-американским войскам за то, что незамедлительно избавили нас от жестокого ярма, от страдающего манией величия сатанинского режима, который, не довольствуясь тем, что двадцать лет, словно чудовищный спрут, высасывал все соки и энергию из истинных итальянцев, теперь погружает Италию в разруху и нищету с одной лишь целью – сохранить небывалые личные доходы верхушки, а она под личиной пустого так называемого патриотизма, скрывая свои низменные страсти и вступив в сговор с немецкими пиратами, проявляет низкий эгоизм и беспримерный цинизм, ведет коварную пропаганду, шагает по крови тысяч итальянцев».
Эта путаная мешанина слов – предположительно, перевод с итальянского, но суть в том, что здесь невозможно распознать итальянский язык как таковой. Это может быть перевод с любого европейского языка или просто перепечатка из «Дейли Уоркер». Стиль подобного письма воистину интернационален.
Характерной чертой является бесконечное использование готовых метафор. В том же духе, когда итальянские подводные лодки топили корабли с оружием для республиканской Испании, «Дейли Уоркер» призывала Британское Адмиралтейство «изгнать бешеных псов из морских глубин». Понятно, что люди, способные употреблять такие фразы, забыли, что слова имеют смысл и значение.
Один мой русский друг рассказывал, что русский язык богаче английского в обозначениях жестокости и насилия, поэтому русские обличительные речи не всегда удается точно перевести на английский. Так, когда Молотов называл немцев «людоедами», он употреблял слово, естественно звучащее для русского уха, но слово «каннибал» передает этот смысл только отчасти. Однако наши доморощенные коммунисты позаимствовали из почившего в бозе «Инпрекорра» и других подобных источников целый набор таких грубо переведенных фраз и машинально стали считать их истинно английскими выражениями.
Коммунистический словарь ругательств (в приложении к фашистам или социалистам, в зависимости от «линии» момента) включал такие термины, как «гиена», «труп», «лакей», «прислужник», «пират» «вешатель», «кровопийца», «бешеный пес», «преступник», «убийца». Из первых, вторых или третьих рук – все это переводы, и никоим образом эти слова не являются словами, какими англичанин обычно выражает неодобрение.
И язык такого рода используется с поражающим равнодушием к смыслу. Спросите журналиста, что такое «грубый нажим», и вы поймете, что он этого не знает. Но он продолжит говорить о грубом нажиме. Или что такое «жестокое обращение»? Очень немногие люди знают, что оно обозначает. Между прочим, кстати, по моему личному опыту я убедился, что очень немногие социалисты знают значение слова «пролетариат».
Живописный пример марксистской фразеологии можно увидеть в словах «лакей» и «прислужник». Дореволюционная Россия была феодальной страной, где толпы праздных слуг были частью общества; в этом смысле слово «лакей» может использоваться как ругательство.
В Англии совершенно иной социальный ландшафт. Если не считать публичных мероприятий, то ливрейного лакея я в последний раз видел в 1921 году. Действительно, слово «прислужник» было забыто уже в девяностые годы девятнадцатого века, а слово «лакей» вышло из моды лет сто назад, но эти и другие столь же неподходящие слова выкапываются из запасников ради красного словца в очередном памфлете. В результате возник стиль письма, который имеет к реально английскому стилю такое же отношение, какое коллекционирование пазлов имеет к созданию живописного полотна. Весь вопрос заключается только в подгонке друг к другу готовых деталей. Скажите о гидре в кованых сапогах, грубо пришпоривающей кровавых гиен – и дело сделано. Чтобы убедиться в этом, посмотрите любой памфлет, выпущенный коммунистической партией, – да и уж, если на то пошло, любой другой политической партией.
1941 год
Пацифизм и война
Примерно год назад меня в числе небольшой группы литераторов пригласили принять участие в вещании литературных программ на Индию. И среди прочего мы читали множество стихов современных и почти современных английских авторов – например, Элиота, Герберта Рида, Одена, Спендера, Дилана Томаса, Генри Триса, Алекса Комфорта, Роберта Бриджеса, Эдмунда Бландена, Д. Г. Лоуренса. По возможности мы просили читать стихи самих авторов.
Здесь нет нужды объяснять, зачем наше радио начало передавать именно эти программы (своего рода фланговый маневр в информационной войне), но должен добавить, что сам факт вещания на индийскую аудиторию диктовал в определенной степени и выбор техники вещания.
Для нас было важно, чтобы наши литературные передачи были нацелены на индийских университетских студентов, на узкую и враждебно настроенную аудиторию, совершенно недоступную для всех разновидностей британской пропаганды. Было заранее известно, что нам придется рассчитывать всего на несколько тысяч слушателей (в лучшем случае), и это давало нам повод быть более «высоколобыми», чем это допустимо в прямом эфире.
Так как я полагаю, что вы не хотели бы заполнять завезенными с противоположной стороны Атлантики пошлыми дрязгами весь номер «Партизан Ревью», я сгруппировал разные присланные вами письма (от мистеров Севиджа, Вудкока и Комфорта), так как они объединены сквозной темой. Однако потом я буду вынужден отдельно разобрать некоторые пункты, затронутые в разных письмах.
Пацифизм. Объективно пацифизм является профашистским течением. Об этом нам говорит элементарный здравый смысл. Если вы препятствуете военным усилиям одной стороны, то автоматически помогаете
