Европу.
— Там уже есть люди, — отрезал Уэйлон.
— Пусть готовятся двинуться. Или умереть.
Смех Майкла разрезал тишину. Он поддержал Рэйфа. Остальные качнули головами. Но Уэйлон продолжал сверлить меня глазами.
Музыка сменилась. Басы — низкие, вязкие. Свет — свечи, маскированные официантки с огнём. Жадные взгляды за каждым их шагом.
Рэйф увёл меня в боковую комнату, мрачную, душную. Я шепнула, дразня пальцами по его руке:
— Может, хотя бы притворишься, что я не мебель?
Вместо ответа — его ладонь сильнее на талии. И внезапно он разворачивает меня, вдавливает в стену.
Воздух вышибло из лёгких. Его тело — пламя, тяжёлое и твёрдое. Зубы по шее. Я ахнула.
— Рэйф… что ты?.. —
Он улыбнулся той самой улыбкой.
— Ты замужем за Тёмным Монстром Нью-Йорка. Он не всегда профессионален.
Пряжка ремня щёлкнула.
— Здесь? — прошептала я, зная, что за нами смотрят.
— Да, маленькая лань. — Его пальцы сжали мой подбородок. — Я трахну тебя на глазах у них.
Стоны и шорохи из соседней залы. Нормально ли это? Для них — да.
И он вошёл в меня резко, глубоко. Я зажмурилась, прижимаясь к стене.
— Вот так, малышка. Возьми меня, — рыкнул он.
Я чувствовала взгляды. Голодные. Жадные. И всё равно таяла в его руках.
— Хотела играть? — прорычал он. — Пусть все увидят, как ты кончаешь на моём члене.
Я захлестнулась оргазмом, голос сам вырвался громко, непристойно.
— Вот и моя девочка, — выдохнул он.
Он продолжал — без пощады, пока не заполнил меня, глядя в глаза серьёзно, властно. Король, ставящий метку.
Я дрожала, униженной себя не чувствуя. Наоборот — избранной.
Когда он опустил меня на ноги, поцеловал жёстко и крепко. Взгляд его по залу — ледяной вызов. Никто не посмел.
— Пора, — сказал он и достал из кармана мои кружевные трусики.
Я рассмеялась, забрав их.
— Будь богиней, — шепнул он, когда мы шли к выходу.
Я шла с высоко поднятой головой, его тень рядом. Внутри меня ещё было его семя. И мысль — он самый страшный в этом зале. И он выбрал меня.
У двери я обернулась. Уэйлон всё так же стоял. Его улыбка — тонкая, мерзкая. Послание. Я ответила взглядом и ушла с Рэйфом.
В машине сердце ещё колотилось. Дождь, молнии. Он скользнул рукой по моему бедру, по следам его внутри меня.
— Каково это? — его голос был мрачен и сладок. — Быть моей. Перед теми, кто меня ненавидит. Кто уважает. Кто боится.
Я застонала. — Жить.
Он засмеялся. — Вот моя девочка.
И его пальцы нашли клитор. Я выгнулась, стон сорвался, ноги дрожали.
— Рэйф!..
— Люблю, когда ты мокрая от меня, — прорычал он.
До дома я была уже на грани. И тогда он заглушил мотор, откинул сиденье.
— Сядь на меня.
Я ахнула, но он сам перетащил меня на колени. Платье задралось, грудь обнажена.
— Смотри на себя, — прохрипел он, вгоняя себя в меня одним движением.
Я вцепилась, задыхаясь.
— Ты создана для меня. Душа, тело — мои.
— Твои, — выдохнула я.
Его толчки были безумные, ритм — дикий. Я снова разлетелась, крича его имя.
— Скажи ещё, — прорычал он.
— Рэйф! — почти плакала я от удовольствия.
Он поймал моё лицо. — Замри.
И сам добил меня, машину качало, окна туманились. С громовым стоном он кончил, крепко прижав к себе.
Мы сидели, слипшиеся, дыхание тяжёлое.
— Я тебя люблю, — прохрипел он.
Я улыбнулась сквозь дрожь. — Ты владеешь моим сердцем. Всегда.
Он целовал меня так, будто пожирал душу. И я позволяла. Потому что этот монстр уже давно её съел.
И возвращать я не хотела.
ГЛАВА 7
Дом дышал тишиной — той мягкой, полной, что приходит только после хорошего дня. Почти неделя прошла с той ночи в особняке, где он трахнул меня на глазах у чужих. С тех пор мы трахались каждый день, иногда по два раза. Не могли насытиться друг другом. Это было похоже на сон, ставший явью. Он был всем, что мне нужно. Всем, чего я жаждала. И, конечно, всегда напоминал, как глупо он сходит по мне с ума, даже когда вколачивал своё мускулистое тело в моё без пощады. Именно тогда его похвалы я любила больше всего.
Я прошла босиком по коридору с бокалом красного вина в руке, смакуя остатки той бутылки, что Рэйф открыл к ужину. Его вызвали на какую-то срочную встречу. Несомненно, она закончится кровью. Но он пообещал вернуться до полуночи. Я не переживала.
Таунхаус теперь был обжит. Наш. Мерцающий свет свечей на кухне, лёгкий запах его одеколона на диванных подушках, далёкий гул посудомоечной машины… Всё это наполняло меня умиротворением. Я натянула его чёрную рубашку и чёрное шёлковое бельё, оставив ноги голыми, волосы ещё влажными после долгой ванны, которая превратилась в полноценное погружение с книгой, настоятельно рекомендованной Лаурой.
Я удобно устроилась на диване, перевернула страницу. В бокале вино качнулось, и именно в этот момент свет погас. Разом. Ни мерцания. Ни предупреждения. Просто полная, удушливая тьма.
Я застыла.
Тишина.
Ни гула холодильника. Ни звука машин с улицы. Только стук крови в ушах. Взгляд метнулся в коридор. Может, выбило пробки? Нет. У Рэйфа были резервные схемы, дубли, предохранители на случай любого сбоя.
Что-то не так. Пульс взлетел.
Я поставила бокал и, не издав ни звука, рванула к прикроватной тумбочке. Нож был на месте. В памяти всплыло его предупреждение: «На всякий случай». Я обхватила рукоять.
Тень пересекла лестницу. Слишком высокая. Слишком медленная. Не Рэйф.
Желудок сжался. Это не его игра. — Кто здесь? — выкрикнула я.
Ответа не последовало. Только натянутая тишина.
Потом — скрип.
Сапог на ступени.
Я сорвалась к двери и застыла: она уже была распахнута. Ветер толкал створку внутрь. Холод врезался в грудь. И тогда они налетели. Двое в масках, одетые в чёрное. Один метнулся вперёд.
Я отступила к столу, бокал вина разлетелся, стекло посыпалось осколками. Я ударила. Лезвие рассекло его руку, брызнула горячая кровь.
Он зашипел. Второй врезался в меня, сбивая дыхание. Я билась — коленом, зубами, локтем в челюсть. Он пошатнулся. Почти вырвалась.
И тут третий ударил сзади. Холодный металл впился в шею.
Шипение. Инъекция.
Жар. Вязкий, медленный, чуждый.
— Нет! — прохрипела я, хватая за шприц. Руки отнялись. Ноги не держали. Я рухнула.
— Боевая сучка, — хохотнул один, шагая по стеклу.
— Пусть извивается, — фыркнул другой. — Всё равно скоро сломается.
Третий присел рядом, горячее дыхание за маской. — Жалко. Такая красавица. Почти совестно. — Его перчатка скользнула
