бизнесом. Бизнесменом он был во всех отношениях безжалостным. А в этом дневнике рассказывалась история его детства.
Хоть он и написал в нескольких местах, как благодарен оказаться в этом доме и как все добры и милы, Ли не покидало чувство, что счастливым он тогда не был. Возможно, ее восприятие омрачало собственное горе, но ей казалось, что мальчик скорбит. Чем дальше она читала, тем старше он становился и тем чаще описывал, как сильно переживает потерю родителей и как ему одиноко. В семье, как он часто признавал в дневнике, он был любим, но почему-то не мог почувствовать этого всей душой. У Ли начал формироваться образ Маленького Боди, и — насколько это возможно посредством дневника — она почувствовала, что между ними возникает связь. Ли встала, сняла его портрет со стены и вернулась вместе с ним на диван. Поглядывая на него во время чтения, она попыталась представить изображенного на нем мальчика за написанием этих строк.
Далеко за полночь она так и заснула на диване, прижав к груди дневник. Ей снилось, как они с Боди сидят в ее комнате и делятся друг с другом болью и горем.
Ли подскочила, услышав голос Миры за дверью.
— Вставай, соня! Завтрак пропустишь! И мой отъезд.
Сердце Ли забилось как сумасшедшее. Она торопливо засунула блокнот под подушки дивана и крикнула:
— Сейчас спущусь.
Ли бросилась в ванную и несколько раз плеснула воду себе в лицо. Сперва она подумала, что выйдет во вчерашней одежде, но тут же осознала, что вчера она подумала то же самое и эта одежда была уже позавчерашней. Она спешно разделась, скинула все в кучу на полу и натянула свежую одежду из шкафа.
— Ну наконец-то, — сказала Пег, когда Ли, буксуя, залетела в столовую и села на свое постоянное место напротив Миры.
— Вы же не думали, что я не приду? — спросила она. — Сегодня у Миры важный день.
Мира засмеялась.
— Да я уже много раз ездила на экскурсии по кампусам.
— И куда же?
Ли прикинула в уме, какие еще колледжи Мире было бы интересно посетить, и с удивлением осознала, что ей действительно хочется это знать. Дневник Боди позволил ей разделить свою печаль с кем-то кроме Миры, освободив в ее душе место для радости за кузину. Мира просто жила свою жизнь — как и должна была.
— В колледж Суортмор в Пенсильвании, в Стэнфордский университет в Калифорнии, в Техасский университет — само собой, в Техасе — и в Калифорнийский университет — само собой, в Лос-Анджелесе.
— А-а-а, — буркнула Ли, от души заливая сиропом блинчики в тарелке. — И скольким из этих поездок предшествовали походы по магазинам?
Мира скривила лицо в притворном негодовании.
— Да ну тебя.
Она исподтишка взглянула на своего отца, проверяя, не отвлек ли его их разговор от свежего выпуска «Уолл-стрит джорнэл»[4], и приглушенным голосом сказала Ли через стол:
— Похоже, ты сегодня в хорошем настроении.
— Ага, — ответила Ли, смахивая с глаз прядь волос. — Похоже, что да.
Они с Мирой друг другу улыбнулись. Тристин встряхнул газету и сделал глоток кофе. В столовую вошел Телохранитель Боб.
— Мисс Симмонс, машина готова, — объявил он.
— Хорошо, — произнес Тристин. — Надеюсь, ты помнишь указания.
Он сказал это Бобу, а не Мире.
— Какие указания?
Боб покраснел и поправил галстук.
— Мистер Симмонс велел следить, чтобы вы не попали в неприятности.
— Ну папочка! — воскликнула Мира.
Сильно смущаясь, Боб добавил:
— А миссис Симмонс сказала мне, что капелька озорства еще никому не вредила. Полагаю, это значит, что мне следует исходить из ситуации и полагаться на здравый смысл.
— Зарплату тебе плачу я, — строго напомнил ему Тристин, — а не миссис Симмонс. Не забывай.
— А отвечает он так или иначе передо мной, — демонстративно заявила Пег. — Да, дорогой?
Пег прошла за спиной Тристина и провела пальцами по волосам у него на затылке. Тристин вздрогнул.
— Так держать, мам! — заликовала Мира.
Тристин снова спрятался за газетой, но Ли успела заметить на его лице улыбку.
Наконец, после череды прощальных объятий и поспешных родительских наставлений — в основном от Тристина, — Мира и Боб отправились в путь. И как только их машина скрылась из виду, Ли тут же почувствовала себя страусом в загоне с павлинами. В безопасности, но не в своей тарелке. В изоляции. В одиночестве.
— Ли! — позвал ее Начо, вытирая платком лоб на ходу.
Ли обернулась и пошла ему навстречу. Они пересеклись посреди места для разворота на подъездной дороге.
— Как дела, Начо? — спросила Ли.
— Хотел спросить, беспокоит ли еще тебя та расшатанная доска.
Ли почувствовала, как щеки у нее розовеют от стыда. Сама не зная почему, она хотела оставить тайник под доской и дневник в секрете. Может быть, когда Мира вернется, она расскажет ей. Может быть.
— Нет. Все в порядке, спасибо, — солгала она.
— Хорошо. Еще хотел поинтересоваться, когда ты хочешь поехать в свой старый дом.
— В мой старый дом?
— Видимо, из-за того дерева, которое свалилось на машину полицейского, миссис Симмонс забыла тебе сказать. Полиция закончила осматривать вещи твоих родителей. Миссис Симмонс говорила, что вы с ней поедете к тебе домой и ты выберешь, что ты хочешь оставить, что взять сюда, что отправить на склад и все такое.
У Ли опустилось сердце. Она, конечно, и раньше думала о том, что случится с вещами ее родителей и с их домом, но все это было для нее где-то в далеком будущем. И это будущее наступило раньше, чем она ожидала. Теперь ей нужно было разбираться с имуществом ее родителей — с ее имуществом. Эта новость ее настолько ошеломила, что она потеряла дар речи.
— Я всегда буду рад помочь, — сказал Начо, будто чувствуя ее панику.
— Спасибо. Я сообщу тебе, когда все разузнаю.
— Не торопись. Я… мы… в смысле мы все, кто работает здесь, понимаем, какой тяжелый у тебя сейчас период. И мы готовы помочь, если будет нужно.
Ли не знала, что еще ответить, поэтому повторила:
— Спасибо.
Вернувшись к себе, она остановилась посреди комнаты и стала думать, хочет ли она провести время с Боди или продолжить изучать дело.
Вечно увиливать от второго не получится — документы нужно прочитать. Собравшись с духом, она залезла на антресоль и, скрестив ноги, села на кровать.
Открыв галерею в телефоне, она пролистала пальцем вверх мимо фотографий с места преступления. Если судмедэксперты что-то нашли, они наверняка отразили это в отчете. Мучить себя, рассматривая снимки, не имело никакого смысла, только подпитывало мазохистскую жалость к себе.
Ли просидела за делом два часа, вчитываясь в каждое скучное слово. Долистав до последней фотографии, она ахнула. Документ
