хищно, а подпись гласила: «Наш путь — справедливость!»
— Наши пропагандисты даром хлеб жрут, — усмехнулся Лэрик. — Вот как надо. Чтобы твоя морда — на каждом столбе и на любых воротах. И тогда подданные тебя заобожают, как миленькие.
— У нас же Святая Земля, а не этот край света, — сказала Ильсора. — Нашим не полагается вот так прям молиться на чью-то политическую морду, он же не святой!
А меня всё время за душу тянуло, тянуло… и вдруг как ударило!
— Слушайте, — сказал я, — а вот государь сказал «плохое время для королей»!
Все ко мне обернулись.
— А если мессир Гетвуд звал на помощь? — сказал я, цепенея. — Государя, нас… Государыня же говорила: он так просит приехать… И прислал много телеграмм… говорил: у нас хорошо, у нас хорошо, мягкая осень, розы эти… Может, ему было совершенно невозможно прямо сказать: у нас тут ад рядом, помогите?
Глаза Ильсоры снова наполнились слезами, и Глейза её обняла.
— А ведь запросто, — сказал Лэрик. — Когда малютка вчера в купе заскочила, кто подумал, что дядьку грохнули, признавайтесь?
— Я, — со вздохом признался Рошер.
— Грамотно, сюпруг. И я.
— Мне не пришло в голову, — сказала Глейза. — Слишком жутко.
— А я подумал только сейчас, — сказал я.
— Рэнг? — спросил Лэрик, глядя мне в глаза.
— Рэнг, — сказал я. — Всё уже заранее было готово. Поэтому все подворотни и заклеены его упырячьей мордой.
— Ну что ж, — обречённо сказала Глейза. — Значит, нам точно крышка.
— Нет, — сказал я. — Действуем, как говорили Лео и отец. Не геройствуем, осторожно и решительно. Каждое действие продумываем. И продержаться нам нужно до ночи. А ночью придёт Ричард. Мы же можем продержаться до ночи?
— А кто эти Лео и Ричард? — настороженно спросила Ильсора.
Зато у остальных заметно отлегло от сердца.
— Наши друзья, — сказала Глейза. — Да, может, до ночи и дотянем.
— Ну да, — сказал Лэрик. — Вряд ли прям сразу нас будут убивать…
— Если только Рошера, — сказала Глейза и обняла Рошера за плечи, прижалась всем телом.
И Рошер её обнял. Сказал нежно и грустно:
— Ну… освободишься, конфетка…
Прямо сразу её выбил из печали и страха: она ему врезала так, что он моргнул и дёрнулся.
— Только ляпни ещё раз эту глупость, сюпруг несчастный! Ещё и уши оторву тогда!
Осчастливила Рошера. По-моему, он вообще обо всём забыл в эту минуту, улыбка у него, во всяком случае, была совершенно восторженная. И при этом не идиотская. Его не из-за благодати растащило, а именно от слов Глейзы — по-настоящему, по-честному, по-человечески погрело.
А я подумал, что чувствую их благодать, всех моих августейших разом, даже Ильсоры, которая немного пришла в себя — но крышу не сносит, не пьянею, что-то изменилось. То ли в них, то ли во мне, то ли вокруг…
От этого разговора мы не то чтобы успокоились, но как-то примирились с происходящим. Даже планов не строили, потому что совершенно не представляли, что нас ждёт. Просто стояли рядом и смотрели, как мимо пролетает Заозерье.
С его мягкой погодой, розами и флагами с чёрной кляксой в центре.
Королева была права: поезд прибыл в столицу как раз к обеду.
Город оказался большой, больше, чем я ожидал, но словно не из нашего времени. Предместья — совсем деревня, какие-то лачужки, крытые чуть ли не соломой, зато в осеннем золоте сплошь, потом — громадный завод за глухим забором, трубы небо коптят и запах чего-то алхимического и горелого прямо вынудил нас закрыть окно. А дальше — городской центр, какой-то неухоженный и вызывающий разом. Заросший, как парк — и деревья делали его уютнее, увешанный флагами — и красное смешивалось с рыжей листвой…
Вокзал оказался большим и красивым, с башенкой в средневековом стиле, но обшарпанным зданием — будто именно со средних веков его и не красили, и не отмывали тусклых стёкол. Его оцепили — даже из вагонного окна мы увидели конных жандармов с красно-чёрными шевронами — но вокруг оказалась такая толпа, будто они тут, в Заозерье, тоже были в курсе про святоземельскую благодать и рассчитывали на капельку.
Королева вышла из купе в роскошном чёрном костюме и белоснежной блузе — очевидно, посоветовалась с камеристкой и они обе нашли что-то более траурное, чем синий бархатный туалет. Взяла себя в руки: лицо королевы было припудрено, следы слёз скрыли удачно, причёска ей шла — всё красиво и прилично. Вирелла всё ещё была очень красива. Но без очков видно, как у неё тяжело на сердце.
Королева — чёрная. Высочества — белые.
А на перроне прибытия дожидался караул в мундирах того зелёного цвета, который почти коричневый. И знамёна плескались, и по радиотрансляции врезали какой-то суровый марш, парадный, угрожающий даже, но категорически не траурный.
И под знамёнами нас встречали официальные лица.
Рэнг не прислал телеграмму, но на вокзал приехал. Не в костюме, а в таком же буром мундире, как и его солдаты или жандармы. С чёрно-красными осьминогами в петлицах, с чёрно-красным шевроном, тоже осьминожьим. И с настолько упырьей надменной мордой, что я даже удивился: почему он не пытается хоть как-то это скрыть, что ли… Всё-таки отец у него вчера умер, можно было бы скорчить печальную мину — хотя бы просто для приличия…
И вся свита Рэнга носила мундиры — кроме одного человека. Рядом с ним стоял живописный мужик, лет сорока или около того, коренастый, в гражданском, в шикарном прям костюме песочного цвета и тёмно-красном галстуке. Вся свита стриженая — ну что, не носить же локоны с мундиром! — а у этого буйные чёрные с проседью заросли на башке, чуть не дыбом стоят. И взгляд тёмных прищуренных глаз — цепкий и умный. Злой, но умный. На фоне обломов с тупыми мордоворотами этот тип показался мне почти симпатичным… нет, не так. Самым симпатичным из толпы.
Это если из окна смотреть.
Потому что на перроне всё изменилось. Мы подходили — и Дар разгорался, набирал силу, как пожар. Подошли ближе — а он — фухх! — и в горле, в груди, я весь горю. И вся эта банда для меня — как стеклянные.
Что я внутри Рэнга немедленно учуял, да почти увидел эту чёрную дыру, воронку в никуда — вообще не удивило. Что среди его прихвостней с такой же был каждый второй — ну понятно же! И никакого липкого мёда вокруг, никакой слякоти — они все горели сухим жаром, про который хотелось сказать «адский». Но вот тот, в гражданском…
Он тут был
