такое лицо, будто ночные страхи она уже забыла вместе с обещаниями. Заметила карту:
— Нам ещё далеко ехать?
— Пойдёмте обедать, — безнадёжно сказала Глейза. — Потом обсудим.
А в столовой нас дожидалась королева в явственно дурном расположении духа. И это почему-то насторожило Ильсору. Очень необычно.
— Рада вас видеть, — сказала королева тоном, абсолютно противоположным смыслу сказанного. — Вас, дорогой Валиен — особенно. Похоже, Преподобный Даурин был прав, а вы впрямь практикуете какие-то оккультные штучки?
Я посмотрел на Ильсору. Ильсора выглядела совершенно растерянной.
— Ах, дорогая, не стоит делать вид, что ты не понимаешь, о чём я толкую, — сказала Вирелла раздражённо. — Кажется, ты следуешь примеру старшей сестры? Такой пример не доведёт тебя до добра. Твоя горничная только что рассказала мне, что видела у тебя на груди чертёж, сделанный кровью! Что это? Кровью!
В этот момент я понял, почему ни разу не видел ни горничных, ни камеристки Глейзы, а камергер Лэрика мелькал где-то на периферии зрения, всегда как-то не в фокусе. Мои августейшие предпочитали, как распоследние плебеи, одеваться и причёсываться самостоятельно — чтобы держать подальше шпионов.
— Это оберег, — сказала Ильсора, надув губы. — От дурных снов. Я сама его попросила, потому что мне приснился кошмар.
Королева сделала большие глаза и вообще отразила на лице смесь крайнего удивления, ужаса и негодования, хотя ей, по-моему, было мучительно интересно… и ещё что-то такое было, от чего у меня Дар поднимался. Что-то дурное она думала, что я не совсем понимал.
— Ты попросила, чтобы этот юноша что-то рисовал у тебя на теле⁈ А вы, Валиен, кажется, говорили, что не разбираетесь в оккультных знаках? Вы лгали Преподобному?
Лэрик вдохнул и хотел рявкнуть, но я чуть-чуть его толкнул и мотнул головой. Вот скандала совсем не надо — а ржать мои ребята, похоже, не могли. Не подготовились.
— Да, государыня, — сказал я. — Преподобному я врал. В глаза. Я умею защищать. И буду. И принцесс, и принца. И в поезде, и потом. И кровью рисовать, и как надо будет. Потому что я служу королю. И всё.
— Неслыханно! — ахнула Вирелла.
— Между прочим, кошмары мне больше не снились! — вдруг включилась Ильсора. — И вот что! Я ещё попрошу мессира Валиена опять нарисовать! И не запрещай!
— И для этого тебе понадобится раздеться⁈ — надавила королева, багровея.
Ильсора вспыхнула, Рошер — за ней. Глейза закатила глаза. Лэрик прыснул.
— Нет, — сказал я. — Чтобы ваше прекраснейшее величество не беспокоились, я могу у леди на запястье нарисовать. Это никого не оскорбит?
— На пятке у неё нарисуй, — Лэрик пришёл в себя.
— И у меня, — сказала Глейза.
Я выдохнул. Ребята вошли в колею.
— Сотрётся. Довожу до общего сведения, мессиры и леди: если я чую какую-то гадость — принимаю меры. Простите, прекраснейшая государыня, мне всё равно, прилично или нет. Если какая-то дрянь пугает принцессу Ильсору, то я эту дрянь прогоняю. И всё. А леди Ильсора вообще не виновата. Она не делала ничего такого… стыдного…
— Но ты врал Преподобному! — вспомнила Вирелла.
— А он почему-то мешал мне защищать принца, — сказал я. — Я не знаю, почему. Просто мессиру Лэрику ночью было плохо, я поставил щит, а утром этот Даурин устроил разнос. Ему что, нравится, когда принцу плохо?
Лэрик подошёл и обнял меня за плечо.
— Почему-то многим нравится, когда мне плохо, — сказал он. — А когда мне хорошо, они норовят нагадить.
— Лэрик! Какие слова!
— А какие дела, такие и слова!
— Мама, ты же знаешь, что заяц прав! — поддержала Глейза.
Всё, закрылись. Молодцы.
— Ну вот что, — сказала Вирелла. — Вы можете тут, в поезде, играть в любые глупые игры! Но я прошу не устраивать ничего такого на Золотом мысу. В нашем доме, в семье, где я росла, это не принято! Мой брат, его жена и сын просто не поймут всех этих кровавых знаков и… и… прочего!
— Конечно, государыня, — сказал я. — Если не принято, то мы, конечно же, не будем. Правда, мессиры и леди?
Они улыбались. Меня окончательно отпустило.
— Мы обедать-то будем сегодня? — спросил Лэрик.
И Глейза правильно хихикнула:
— Прожорливый заяц…
Надо было бы рассказать какую-нибудь глупость, чтобы немного развеселить королеву, но на меня нашёл неожиданный хулиганский стих. Наверное, потому, что хоть Лэрик и спросил про обед, есть ни он, ни Глейза как-то не торопились. И я тогда стал рассказывать своей команде, как в Приюте Благочестивой Молодёжи мы с одним парнем с южной окраины устроили испытание для всех желающих на крепость нервов.
— Пообещали, в общем, устроить экскурсию по пещере, где погребли Дарлонга-Кровопийцу, — сказал я. — И устроили.
— Для благочестивой молодёжи? — фыркнул Лэрик.
— Ну а что? Мы только сказали, что ужасающий труп Дарлонга никому видеть нельзя, поэтому всем желающим глаза завязывали шарфом. И провожали в мою келью, где всё это и было устроено.
— Что можно увидеть с закрытыми глазами? — хихикнула Ильсора.
— А мы и не обещали, что они увидят, — сказал я. — Только что они услышат и будут осязать. И для этого действа мы приготовили сапог конюха, ну немалых таких размеров сапог, старую кожаную перчатку, которая давным-давно завалилась за комод и там слежалась и сморщилась, а ещё развели в блюдце водой немного муки и погрели над спиртовкой, чтобы получилось вроде клейстера.
— Зачем? — удивилась Глейза.
— Ну, представьте: завязываем соискателю глаза — и мой напарник его проводит в келью, где мы ещё и ставень наполовину задвинули, чтобы свет через шарф не пробивался. А я беру его за руку и говорю: благородный мессир, вы находитесь в мрачной пещере, где погребён Дарлонг. Тут всюду тлен, по стенам паутина висит и стоит вековечный мрак. А вот и проклятый Небесами труп Дарлонга! И подсовываю ему под пальцы сапог: вот, это натруженная нога Дарлонга! А потом — перчатку: вот, это иссохшая рука Дарлонга! И когда уже вот прям пора — подсовываю блюдце с клейстером и окунаю туда его пальцы: а вот это гнилой глаз Дарлонга! О, заорали, мессир — ну, что поделаешь, нервишки шалят. Следующий!
Августейшие ржали до слёз — им просто очень надо было хоть немного сбросить напряжение. И что самое славное — вместе с ними хохотала и Ильсора, так, что даже выплеснула кавойе на скатерть. Королева хотела возмутиться, но у неё плохо вышло: по-моему, ей тоже было смешно и она старалась делать недовольный вид только из принципа.
— Фу, как можно говорить такие гадости за
