если пылкое желание оправдаться перед вами побуждает меня воспользоваться этой возможностью принести мои искренние извинения за ту дерзость, с которой я докучал вам на последнем ридотто. Уверяю вас, сударыня, с тех пор я искренне и глубоко раскаялся в своих грехах. Но позвольте мне честно поведать вам, что побудило меня…
Он умолк; я же ничего не ответила. Мне тотчас же вспомнилась беседа, случайной свидетельницей которой стала мисс Мирван. И я предположила, что сэр Клемент собирается сам пересказать мне слова лорда Орвилла. По правде сказать, мне совсем не хотелось их снова выслушивать. Действительно, дальнейшие речи сэра Клемента убеждают меня, что именно в этом его намерение и заключалось. Какую цель он преследовал, не знаю, разве что поставить свое заступничество себе в заслугу.
– Однако ж, – продолжал он, – мои оправдания лишь свидетельствуют о моей доверчивости, нехватке рассудительности и проницательности. Поэтому я могу лишь умолять вас о прощении и надеяться, что в будущем…
В этот самый момент слуга сэра Клемента открыл дверь, и как же я обрадовалась, когда в комнату вошли капитан, миссис и мисс Мирван!
– Ого! – воскликнул первый. – Хорошо же вы тут в тепле устроились! Придется вам потесниться в своей каюте! Люси, Молл, идите к огню и сушите свои тряпки. Эгегей, где же мадам – старуха-француженка?
– Боже! – воскликнула я. – Разве мадам Дюваль не с вами?
– Со мной! Нет, слава богу.
Я очень забеспокоилась, не случилось ли с ней чего, и если бы мои спутники позволили мне, я бы отправилась на поиски сама. Но за мадам Дюваль послали слуг, а капитан сказал, что мы можем быть совершенно уверены: ее французский кавалер позаботится о ней.
Мы прождали какое-то время, но новостей не было, и вскоре в комнате не осталось никого, кроме нас. Я тревожилась все сильнее, так что сэр Клемент добровольно вызвался пойти поискать мадам Дюваль. Однако в тот самый момент, когда он уже открыл дверь, явилась она сама в сопровождении месье Дюбуа.
– Я как раз шел вас спасать, – сказал сэр Клемент.
– Право же, вы чрезвычайно любезны! – вскричала она. – Спасать меня, когда все беды позади!
И она вошла – но в каком виде! – с ног до головы в грязи и настолько разъяренная, что едва могла говорить. Мы все ей посочувствовали и предложили помощь, – за исключением капитана, который, едва увидев мадам Дюваль, громко расхохотался.
Чтобы отвлечь мадам Дюваль от капитана, мы принялись расспрашивать и утешать ее; в первые минуты она была так разгневана и огорчена, что мы без труда преуспели. Нам не терпелось узнать, что за неприятность с ней приключилась.
– Как же! – воскликнула она. – Это все из-за того, что вы все ушли, и бедный месье Дюбуа… Хотя он не виноват, ведь пострадал так же, как и я.
Наши взгляды обратились на месье Дюбуа, чья одежда была в таком же плачевном состоянии, как и платье мадам Дюваль. Промокший, дрожащий от холода и безутешный, он пробрался к огню.
Капитан расхохотался еще пуще, пока миссис Мирван, стыдясь его грубости, продолжала расспрашивать мадам Дюваль, а та отвечала:
– Ну так вот, шли мы, значит, под проливным дождем, и месье Дюбуа был так любезен, – хотя эта его любезность и вышла мне боком, – что подхватил меня на руки, дабы перенести через слякотную жижу, глубокую, по щиколотку. Но добра мне с того не было: как только мы оказались в самой грязище, – эх, хотела бы я, чтобы мы оказались за пятьдесят миль оттуда! – он поскользнулся. Во всяком случае, я так думаю, хоть и не могу представить, как оно вышло, я ведь не такая тяжелая… Словом, мы оба рухнули прямо в грязь, и чем больше пытались встать, тем глубже в ней увязали. Мое новое лионское платье все совершенно испорчено! Повезло нам, что мы вообще выбрались, потому что могли бы до сих пор там валяться, ведь вам было все равно и никто так и не пришел к нам на помощь!
Этот рассказ поверг капитана в восторг, он ходил от мадам Дюваль к месье Дюбуа и обратно, чтобы попеременно насладиться их жалким видом. Он чуть не кричал от радости; крепко пожав руку месье Дюбуа, он поздравил француза с высадкой на английскую землю, а затем подержал свечу мадам Дюваль, чтобы она смогла хорошенько разглядеть ужасное состояние своего платья. При этом он повторял снова и снова, что в жизни не был так доволен.
Гнев бедной мадам Дюваль был неописуем. Она выбила свечу из руки капитана, затопала ногами и, в конце концов, плюнула ему в лицо.
Этот поступок сразу же успокоил обоих, ведь радость капитана сменилась негодованием, а ярость мадам Дюваль – страхом. Он схватил бедняжку за плечи и так сильно тряхнул, что она завопила, зовя на помощь. Капитан при этом уверял ее, что будь она хоть самую малость моложе или менее уродлива, он немедленно отплатил бы ей той же монетой.
Месье Дюбуа, который до сих пор тихонько сидел у камина, подошел и яростно запротестовал, но капитан ничего не понял и даже не взглянул на него, и выпустил мадам Дюваль только тогда, когда она горько разрыдалась.
После того я уговорила мадам Дюваль позволить женщине, отвечавшей за дамские плащи, помочь ей высушить одежду. Она согласилась, и мы сделали все возможное, чтобы уберечь ее от простуды. В такой неприятной обстановке нам пришлось прождать еще около часа, пока не нашелся наемный экипаж. Тогда мы расселись так же, как и до досадного происшествия на дороге.
Сегодня утром я поеду навестить бедную мадам Дюваль и осведомиться о ее здоровье, которое наверняка пошатнулось из-за вчерашних злоключений. Но надо сказать, она выглядит достаточно сильной и крепкой.
Прощайте, мой дорогой сэр, до завтра.
Письмо XVII
Эвелина – в продолжение. Утро пятницы, 15 апреля
Вчера в полдень нанес визит сэр Клемент Уиллоби, и капитан Мирван пригласил его к обеду. Для меня же день выдался крайне неприятным.
Утром я застала мадам Дюваль за завтраком в постели, хотя месье Дюбуа находился в той же комнате. Это так удивило меня, что я растерялась и вышла, не отдавая себе отчета в том, как странно выглядел мой поступок. Но мадам Дюваль позвала меня обратно и от души посмеялась над моим незнанием иностранных обычаев.
Беседа, однако, вскоре приняла более серьезное направление. Мадам Дюваль начала резко обличать «варварскую грубость этого негодяя капитана» и чудовищную невоспитанность англичан в целом, заявляя, что ей следовало бы как можно скорее бежать от
