эта связь важнее моих сомнений. А он сидел напротив, огромный, сильный, влюбленный — да, теперь я уже видела это, как ни крути, — и давал мне право выбора. Мне, студентке, которая три дня назад приехала с рюкзаком, дневником и запасом шоколадок. Мне, пышной, болтливой, неуклюжей, умной только временами… Мне.
Я сглотнула. В горле стало тесно.
— Вы… ты мне нравишься, — сказала я, глядя в кружку, потому что на него в этот момент смотреть было неловко. — Вот так, чтобы понятно было. Нравишься. Даже когда командуешь и ворчишь. Даже когда молчишь так, что мне хочется заполнить паузу всеми словами, которые я знаю. Но «истинная» — это большое слово. Очень большое и серьезное. Я пока даже не уверена, что правильно его поняла. Мне нужно время.
— Я дам тебе время.
— И у меня еще есть вопросы.
— Отвечу.
— И я хочу еще меда…
Он тихо выдохнул, почти рассмеялся.
— Мед тоже дам. Все отдам, что у меня есть, до последней капли.
Я наконец-то подняла глаза на него. Он смотрел на меня так, что в груди стало тепло и страшно одновременно. Страшно от того, что я начинала привыкать. К его голосу, рукам, молчанию, к тому, что рядом с ним мир выглядит надежнее, даже если этот мир внезапно оказывается населен волками-оборотнями и мужчинами, которые ночью ходят проверять ульи в медвежьем виде. Я отодвинула кружку, встала. Ноги уже держали лучше, хотя усталость мягко тянула вниз. Зоя выглянула из кухни, оценила обстановку, ничего не сказала и снова скрылась. Мудрая женщина.
— Я пойду к себе, — сказала я. — И я вовсе не убегаю. Просто если я сейчас не лягу, то засну лицом в тарелочке с медом, и это будет уже не романтика, а порча продукта.
Михаил поднялся следом.
— Пойдем, я провожу тебя.
— До домика? Тут всего-то тридцать шагов, плюс-минус.
— Я все равно провожу.
Спорить не было сил. Да и желания, если честно, почти тоже. Он шел рядом по дорожке, держа дистанцию, хотя раньше легко придержал бы за локоть. Я заметила. Он дал мне пространство даже в этих тридцати шагах, и от этого хотелось то ли расплакаться, то ли сказать какую-нибудь глупость. Я выбрала второе, потому что с глупостями у меня опыт богаче.
У крыльца своего домика я остановилась, взялась за перила и обернулась. Вечер уже сгущался, пасека тихо гудела, Палкан лежал у большого дома, а Михаил стоял передо мной, высокий, красивый, большой, что сердце снова сбилось с нормального учебного ритма.
— Михаил Анатольевич.
— Да?
— Если ночью опять, в образе медведя, будешь ульи проверять, спрячь заранее лопаты. Я могу растеряться и опять тебе шишку набить.
Он посмотрел на меня, потом на лопату, все еще прислоненную у моего крыльца, почесал шишку и улыбнулся.
— Я учту.
Глава 12
У Медвежича было такое серьезное лицо, будто я только что внесла важную поправку в правила тех безопасности для оборотней, и мне почему-то сразу стало легче.
Не полностью, конечно. Внутри все еще рычали волки, медведи, слова про истинную и мой собственный голос, который признался, что Михаил Анатольевич мне нравится, пока здравый смысл стоял в сторонке и делал вид, что он меня вообще не знает.
Я кивнула, хотя он, наверное, в темноте у крыльца и не разобрал, потом открыла дверь домика, вошла и сразу прислонилась к ней спиной, потому что ноги, кажется, все-таки дождались момента, когда можно прекратить изображать опору цивилизации.
В комнате пахло сухими травами, остывшим деревом и мной — дорогой, пасекой, дымарем, речной водой, страхом, медом и еще чем-то новым, непонятным, что я принесла на себе из леса вместе с правдой.
Я зажгла маленькую лампу, положила дневник практики на стол и посмотрела на него с почти жалостью. Бедная тетрадь. Ей обещали осмотр ульев, медоносы и аккуратные записи. А она за эти дни получила козу Матрену, падение в реку, ночного медведя, волка-оборотня и сведения о том, что руководитель практики может становиться крупным и опасным животным.
Даже для аграрного университета программа получалась насыщенной. Я сняла кофту, повесила на спинку стула, умылась холодной водой из умывальника, долго смотрела в зеркало на свои розовые, усталые, упрямые щеки, на выбившиеся светлые волосы, глаза, которые блестели то ли от шока, то ли от того, что в них поселилось целое стадо медведей и теперь там топталось.
Спать легла быстро, но сон пришел не сразу. Я лежала под легким одеялом, слушала, как за окном шумит ночная трава, как где-то вдалеке вздыхает Палкан, дерево домика тихонько потрескивает после жаркого дня, и каждый раз, когда закрывала глаза, видела то волка, то огромную буро-золотую спину между мной и опасностью, то Михаила за столом на веранде — уже человеком, с перевязанным плечом, с тяжелым взглядом и словами: «Истинная — это дар для оборотня, а не повод забрать человека, как вещь».
После такой фразы нормальная девушка, наверное, должна была бы подумать о границах, будущем, дипломе, разнице в возрасте, о том, что она приехала на месяц, и о прочих серьезных вещах, которые любят ходить строем и портить романтику. Я тоже подумала. Минуты две. Потом воображение снова вернуло меня к тому, как он в лесу закрывал меня собой, как его ладонь держала мою, а голос становился мягче, когда он говорил мое имя без отчества, и я тихо ругнулась в подушку.
Утром проснулась раньше будильника, что само по себе уже выглядело подозрительно. Петух, тот самый деревенский тиран с голосом пожарной сирены, еще только разминался где-то за забором, солнце едва зацепило край занавески, а я уже лежала с открытыми глазами и теперь четко как никогда понимала: мой руководитель практики — медведь.
Оборотень.
Сладкоежка.
Истинный.
Мужчина, который мне нравится так, что хочется одновременно спрятаться в шкаф от неловкости и смущения и выйти к нему в самом красивом сарафане. Организм на это выдал очень стандартный ответ: живот заурчал. Вот за что я себя уважаю — даже судьбоносные переживания у меня не отменяют завтрак. Я встала, потянулась, поморщилась, потому что вчерашние лес, речка и нервная гимнастика оставили в мышцах вежливые напоминания о себе, и полезла в чемодан выбирать одежду для нового этапа отношений с пасекой и ее хозяином.
Выбор занял неприлично много времени. В рабочем комплекте я выглядела практично, но после признания про истинную хотелось выглядеть еще и так, чтобы Михаил Анатольевич не решил, будто его судьба явилась к нему в виде помятого мешка
