А у меня в голове стояла поляна, теплая шерсть под ладонью, его поцелуй и медовый вкус на губах. Михаил заметил, как я застыла, подошел ближе.
— Что случилось?
Я показала ему экран. Он прочитал. Лицо у него стало спокойным, очень спокойным, таким, каким оно было в первые минуты нашего знакомства. Только теперь я уже знала, сколько всего может прятаться под этим спокойствием.
— Через три дня, — сказал он.
Я кивнула, чувствуя, как внутри противно сжался маленький холодный узел. Уезжать не хотелось. Совсем. Но вместо этого я подняла глаза на Михаила и постаралась улыбнуться.
— Значит, Михаил Анатольевич, у нас осталось три дня, чтобы сделать мой отчет таким блестящим, будто я тут только рамки изучала, а не вашу шерсть трогала.
— Лена…
— И характеристику не забудьте. Только, пожалуйста, без фразы «склонна нападать на руководителя практики с лопатой». У университета может возникнуть лишний интерес.
— А если я напишу «смелая»?
— Тогда добавьте «умеет хранить тайны». Мне кажется, это теперь моя главная профессиональная компетенция.
Глава 14
Михаил
Она сказала это с улыбкой. Легкой, живой, почти прежней, той самой Пчелкиной улыбкой, которая за эти дни успела въесться мне под кожу крепче дыма в рабочую куртку. Стояла передо мной у дорожки, с телефоном в руке, раскрасневшаяся после поцелуя, после всего, что между нами случилось так быстро, что я сам еще не успел разложить внутри по полкам. Только теперь в ее улыбке была маленькая дрожь, которую она прятала за шуткой. Через три дня. Я смотрел на экран ее телефона, где простыми университетскими словами было написано то, что медведь во мне принимать отказывался: «закончить практику через три дня». Как будто она вещь, чемодан, папка с отчетом. Как будто можно просто приехать, посадить Лену в машину, увезти в город, вернуть к прежней жизни. Как будто за три дня можно закрыть то, что открылось в лесу, на пасеке, на речке, на моем крыльце, где она ела мед ложкой и смотрела так, что я уже тогда понял: пропал.
Не отпускать.
Зверь тяжело поднялся во мне.
Не отпускать. Оставить.
Забрать в дом, поставить перед ней все банки с медом, привести Зою, Палкана, показать любую полку, любой улей, любую тропу, лишь бы она поняла: здесь ей есть место.
У нас. У меня.
Человек во мне в это время держал лицо. Хорошо держал, надеюсь. Потому что рядом стояла Лена, и ей нужен был не зверь, который скребет когтями землю от одной мысли об отъезде, а мужчина, который помнит собственные слова: истинная — не повод забрать человека. Я сам это сказал. Сам дал ей выбор. И теперь должен был выдержать собственную честность, даже если медведь внутри готов был перегрызть ремень безопасности у любой машины, что посмеет увезти ее с усадьбы.
— Напишу, — сказал я, возвращая ей телефон. Голос вышел ровный, сухой, хозяйский. Ненавижу этот свой голос, когда внутри все горит. — Про тайны писать не буду, но смелость отмечу.
— И ответственность, — тут же добавила она, пряча телефон в карман. — А то если там будет только «смелая», куратор решит, что я тут по деревьям лазила и волков гоняла. Хотя, с другой стороны, это тоже правда.
— Ты еще и мед дегустировала.
— Вот! Многопрофильность. Запиши: проявила интерес к продукции хозяйства, проводила органолептическую оценку с высокой вовлеченностью.
Я кивнул, но, кажется, улыбнулся хуже обычного. Лена заметила. Она вообще замечала больше, чем показывала. Подняла на меня глаза, и на секунду между нами повисло то, о чем она шутила, но не называла. Три дня. Я хотел сказать сразу: оставайся. Не уезжай. Сделай диплом у меня. Работай на пасеке. Живи в домике, в большом доме, где захочешь. Я буду возить тебя в город, если надо, найду все, что нужно для университета, достану любые бумаги, подпишу, позвоню, договорюсь. Только не уезжай через три дня. Но если бы сказал это сейчас, это прозвучало бы как давление. А я не имел на это права.
От кухни донесся голос Зои, она ругалась с Федей из-за досок у «Рябины», Палкан гавкнул возле ворот, и в это же мгновение со стороны подъездной дороги послышался звук мотора. Я повернулся раньше, чем понял, что меня насторожило. Машина была чужая, легковая, городская, с пылью на боках, но без привычной деревенской усталости. Остановилась у ворот, водитель посигналил коротко, будто на всякий случай. Лена тоже обернулась, прищурилась, потом вдруг радостно выдохнула:
— Ой, это, кажется, наши.
Наши.
Медведь внутри поднял голову.
Из машины первым вышел мужчина лет сорока пяти в легкой рубашке и брюках, с папкой под мышкой и лицом человека, который привык произносить фразы «согласно программе практики» и «потом приложите отчет». Я узнал куратора по видеосвязи: Сергей Павлович, кафедра, ответственный за практикантов. Вторым выскочил парень. Светловолосый, худой, улыбчивый, городской до кончиков кроссовок, в футболке с университетской эмблемой. Он оглядел двор, пасеку, домики, потом увидел Лену и расплылся так широко, будто весь путь ехал именно ради этой улыбки.
— Ленка! — крикнул он, махая рукой. — Ну что, выжила среди пчел?
Я услышал это «Ленка» и впервые за последние сутки по-настоящему пожалел, что на дворе день, вокруг люди и превращаться без причины нельзя. Имя у нее было Лена. Для меня — Лена. Иногда Пчелкина, когда надо удержать себя в руках. Елена Вячеславовна, когда хотелось спрятаться за формальность. И Пчелка, когда нежность накрывала с головой. Но этот парень произнес «Ленка» легко, привычно, как будто имел право брать ее имя без спроса, обнимать его, трепать, смеяться над ним. Зверь во мне зарычал низко и нехорошо.
Лена рассмеялась. Искренне. Сделала шаг к ним, и парень тоже шагнул, обогнул Сергея Павловича, подхватил ее в дружеское объятие. Ничего особенного. Обычный студенческий жест. Он не прижал ее надолго, не сделал ничего лишнего, просто обнял и отпустил. Вполне невинно. Только моя рука почему-то сжалась на ремне так, что кожа затрещала.
— Почти привыкла, — сказала Лена, отступая. Щеки у нее порозовели, но от радости, от неловкости встречи, от того, что ее мир из университета вдруг въехал на мою землю. — Артем, ты-то откуда? Сергей Павлович, здравствуйте! Вы же писали, что через три дня.
— Добрый день, Елена. Михаил Анатольевич, рад наконец увидеть ваше хозяйство лично, — куратор протянул мне руку, и я пожал ее аккуратно, потому что медведь в этот момент считал силу рукопожатия допустимым способом воспитания окружающих. — Мы забирали ребят из соседнего села, решили заехать предупредить лично, посмотреть
