В нем было облегчение, горячее и сладкое, как мед после долгого дня, было его сдержанное «я ждал», мое упрямое «я вернусь», и еще что-то такое большое, что я не стала пытаться назвать. Потом, может быть. Когда научусь писать отчеты по чувствам.
— Я люблю тебя, — сказал он мне в губы, тихо и прямо.
Я закрыла глаза. Вот так. Без красивых оборотов, без грома, без сияния. Просто слова, от которых у меня подогнулись колени, а его руки тут же удержали меня крепче.
— Я тоже, — прошептала я. — Но если ты сейчас скажешь, что «это из-за истинности», я тебя укушу.
— Не скажу.
— Хорошо. Потому что я, может, и не оборотень, но после всего что я здесь пережила, я теперь тоже стала опасная.
— Знаю.
— И мед мне с собой в город дашь.
— Все, что у меня есть отдам.
Следующие три дня прошли так быстро, будто кто-то подогрел время на сильном огне. Мы заполняли дневник, обходили пасеку, я дописывала отчет, Михаил писал характеристику, Зоя кормила меня с таким видом, словно собиралась запасти на дорогу не только баночки меда, но и мои щеки, Палкан таскал к моему крыльцу палки, а я каждый вечер считала часы до отъезда и упрямо повторяла себе: я возвращаюсь. Это помогало, но прощаться все равно оказалось тяжело. В день, когда приехала машина от университета, я стояла у домика с чемоданом, рюкзаком, папкой, тремя банками меда, одной свечой, пакетом булочек и таким комом в горле, что даже Артем, высунувшийся из машины, притих. Михаил проводил меня до ворот. Взял за руку, поцеловал пальцы и сказал только:
— Я буду ждать.
— Я быстро, — ответила я. — И это не попытка сбежать, если что.
— Знаю.
— Я скоро вернусь.
— Знаю...
— Люблю тебя, медведь.
— Люблю… Возвращайся скорее, моя пчелка. — Он поцеловал меня в макушку.
Город встретил шумом, пылью, душной общажной комнатой и сообщениями от девчонок, которые требовали подробностей, почему я вернулась «с лицом, как будто меня там успели замуж выдать». Я сдала отчет, получила зачет, выслушала куратора, который похвалил характеристику и сказал, что дипломная тема действительно перспективная, написала заявление, собрала вещи на ближайшие недели, втайне от всех доела одну банку меда и поняла, что магазинный теперь правда есть не смогу. Бабушка из автобуса была права. Жизнь до Медяниц закончилась где-то между пчелой на носу и фразой «я тебя выбрал». Обратно я ехала уже не как практикантка, брошенная судьбой в деревню с чемоданом и тревогой, а как человек, который знает, где его ждут. Хотя чемодан все равно застрял в багажнике, потому что стабильность — признак мастерства.
Когда машина остановилась у ворот усадьбы, я увидела Михаила сразу. Он стоял у дорожки, в светлой рубашке, с закатанными рукавами, огромный, бородатый, совершенно мой, и улыбался так, что у меня сердце с разбега врезалось в ребра. Палкан сорвался первым, чуть не снес меня вместе с чемоданом, потом прибежала Зоя, всплеснула руками, перекрестилась почему-то от счастья и тут же начала ругать меня за то, что похудела, хотя я за эти дни питалась медом, булками и нервами, а со стороны сарая раздался хриплый голос старого тракториста Фрола Самсоновича, которого я успела видеть пару раз издалека:
— Ядрены пассатижи, Медвежич, не улыбайся та широко, пчелы ослепнут!
Я рассмеялась, потому что иначе точно заплакала бы.
Вечером мы стояли у ульев. Солнце садилось за лес, пасека гудела ровно, цветы у дорожек пахли теплым летом, Палкан спал на крыльце, Зоя где-то на кухне громыхала кастрюлями, а я стояла в кольце Михаиловых рук и едва доставала ему до подбородка. И это оказалось самым правильным местом в мире. Я приехала в Медяницы с твердым намерением получить зачет. Зачет я получила. А заодно — медведя, пасеку и любовь, от которой сладко даже без меда.
Михаил наклонился к моему уху, и его борода щекотно коснулась виска.
— Пчелка.
— М-м?
— Завтра пойдем смотреть новые медоносы.
— Вот видите, Михаил Анатольевич, — сказала я, поворачиваясь в его руках и поднимаясь на носочки, чтобы дотянуться до поцелуя. — Я же говорила, практика у нас будет полезная.
Медовый день
Три года спустя я все еще считала, что День меда в Медяницах придумал человек, который очень любил пасеку, людей и хаос, но плохо представлял, что будет, если собрать все это в одном месте, добавить жару, детей, туристов, три вида пирожков, конкурс на лучший медовик и тетю Зою с половником как символом власти.
Солнце с утра жарило так щедро, будто тоже решило поучаствовать в ярмарке и подрумянить всех гостей до товарного вида, над лугом висел густой запах трав, воска, дыма от самовара, свежего хлеба и меда, а я стояла за нашим длинным прилавком в желтом сарафане, который еще весной сидел свободнее, и думала, что если кто-нибудь сейчас спросит меня, где у нас липовый, гречишный или цветочный, я отвечу правильно, но, возможно, с выражением женщины, которая уже три часа мечтает сесть и снять босоножки.
Я за эти три года привыкла к ярмаркам, к туристам, к тому, что дети обязательно тычут пальцами в соты и спрашивают, кусаются ли пчелы, к бабушкам, которые пробуют пять сортов, потом покупают шестой, потому что «вот этот на них смотрит», и даже к тому, что каждый второй гость, услышав мою фамилию, радостно считает своим долгом сказать: «Пчелкина на пасеке? Ну надо же!» Я уже улыбалась на это профессионально, спокойно, почти свято, хотя внутри моя маленькая городская студентка, когда-то приехавшая сюда на практику, все еще иногда поднимала голову и ворчала: да-да, вселенная пошутила, проходите дальше, у нас тут свечи ручной работы и скидка на наборы. Но сегодня все было по-особенному шумно, ярко, сладко и как-то очень живо, будто вся усадьба Медвежича разом расправила плечи.
Михаил ходил между рядами ульев и ярмарочными столами такой огромный, спокойный и красивый, что у меня до сих пор иногда сбивалось дыхание. Вот живешь с человеком не первый год, знаешь, как он утром ворчит, если Зоя переставила его любимую кружку, как прячет от меня свой личный запас липового, будто я за три года не изучила все его тайники, а все равно смотришь — и внутри тепло, глупо, сладко, словно снова двадцать два и пчела только что залетела под сетку.
— Леночка, милая, а вот этот мед точно с донника? — спросила у прилавка туристка в белой шляпе, держа ложечку так, будто это ключ к вечной молодости. — Он такой нежный, прямо сливочный.
— Донниковый, да, —
