ответила я, подвигая к ней баночку с красивой этикеткой, которую сама рисовала зимой, пока Михаил рядом считал заказы и каждые десять минут «случайно» проверял, не замерзли ли у меня ноги. — Он мягкий, без резкой горчинки, хорошо идет к творогу, блинам, теплому хлебу и к тем людям, которых хочется угостить чем-то добрым, но не слишком очевидно признаться, что вы их любите.
Женщина засмеялась и взяла две банки, а я поймала взгляд Михаила через толпу. Он стоял у дегустационного столика, держал на руках соседского мальчишку, который хотел посмотреть, как запечатаны соты, и смотрел на меня так, будто я только что сказала что-то не про мед, а лично про нас. Я пригрозила ему ложечкой, мол, работай, медвежонок, не отвлекайся на жену. Он, конечно, понял. За эти годы мы научились переговариваться взглядами лучше, чем словами, хотя словами тоже пользовались часто и с удовольствием, особенно когда я искала спрятанный мед, а он делал вид, что ничего не знает.
— Медвежонок! — позвала я, когда у прилавка на секунду стало свободнее. — Подойди, пожалуйста, у нас тут гречишный заканчивается.
Михаил передал мальчишку его матери, взял с соседнего стола две коробки сразу, подошел и поставил рядом со мной так легко, будто внутри были не банки, а пух. Потом наклонился, почти касаясь бородой моего виска, и тихо сказал:
— Моя пчелка, я уже здесь.
Он на пару секунд положил ладонь мне на спину, чуть ниже лопаток, туда, где от жары прилипла ткань сарафана. Ладонь была огромная, горячая, родная. Я невольно прикрыла глаза, потому что в толпе, жужжании, смехе, звоне ложечек о блюдца и криках Фрола Самсоновича, который где-то у сцены объявлял конкурс на самый красивый блин с медом, это прикосновение вдруг стало тихим островком. Михаил сразу наклонился ближе.
— Устала?
— Немного. Но я героически держусь, потому что жена хозяина пасеки не может упасть лицом в донниковый прямо при гостях. Это испортит продажи. Или, наоборот, улучшит, если подать как перформанс.
— Сядь на десять минут.
— Я сяду после конкурса медовиков. И после того, как Зоя перестанет смотреть на меня из-за самовара так, будто я лично отвечаю за моральное состояние всех пирогов.
— Зоя смотрит, потому что волнуется.
— Зоя волнуется с половником наперевес, это очень сомнительное волнение.
Из-за самовара тут же донеслось:
— Я все слышу, голубки! Мишка, не стой столбом, налей жене морсу, она с утра на ногах. Лена, не спорь, у тебя лицо такое, будто ты сейчас начнешь продавать баночки вместе с прилавком, лишь бы лечь!
— Видишь? — шепнул Михаил. — Не я один.
— Заговор, — вздохнула я. — Медовый семейный заговор против моей деловой репутации.
Но морс я взяла. Холодный, смородиновый, с легкой кислинкой, он оказался прекраснее половины романтических признаний, особенно когда стоишь на солнце, в сарафане, который подозрительно теснит под грудью, и чувствуешь, как волосы липнут к шее. Михаил не сразу ушел. Он остался рядом, чуть за моей спиной. Не мешал, не командовал, просто был рядом — большой, теплый, надежный, мой. И гости, конечно, это видели. Некоторые улыбались, некоторые тихонько переглядывались, кто-то шептал «та самая Пчелкина», и я уже давно не обижалась. Мне нравилось быть той самой. Той, которая приехала на практику, приложила медведя лопатой, а потом осталась. Той, которую Михаил называл «моя пчелка» так, что даже Зоя иногда отворачивалась к кастрюлям и подозрительно громко сморкалась.
К полудню ярмарка разошлась вовсю. На траве перед верандой дети раскрашивали деревянных пчелок, рядом Федя показывал, как крутить свечи из вощины. Михаил провел экскурсию к дальним ульям, вернулся с группой туристов, снял шляпу, провел рукой по волосам, и я поймала себя на том, что улыбаюсь просто так. Мой Медвежич. Мой огромный медведь, который умел одним взглядом остановить шумную компанию, одним движением поднять тяжелый ящик и одним тихим «пчелка» убрать из моей головы любую суету.
— Медвежонок, — сказала я, когда он подошел снова и украдкой утащил с тарелки кусочек медовика. — Ты только что съел конкурсный образец.
— Проверил качество.
Он рассмеялся тихо, низко, и я потянулась убрать с его бороды крошку. Пальцы задержались на щеке, он перехватил мою ладонь и поцеловал прямо в центр.
Я покраснела, хотя, казалось бы, после трех лет с Михаилом и одной свадьбы в Медяницах, где половина деревни рыдала, а вторая половина спорила, кто украл последний медовик, краснеть было уже несерьезно. Но я все равно краснела. Особенно когда он смотрел на меня так.
Ближе к вечеру жара спала, солнце опустилось к лесу, и ярмарка медленно начала выдыхаться. Гости разбирали последние наборы, дети носились по траве с деревянными пчелками, Зоя считала пироги и делала вид, что не устала. Я наконец позволила себе сесть за край прилавка, сняла одну босоножку под столом и с наслаждением пошевелила пальцами. Ноги гудели, спина ныла, сарафан под грудью стал тесноват, а внизу живота держалась мягкая, новая тяжесть, от которой хотелось то смеяться, то плакать, то срочно съесть соленый огурец с медом и никому ничего не объяснять.
Михаил заметил меня почти сразу. Он отдал Феде коробку с последними наборами, коротко сказал что-то Зое, а потом подошел ко мне и присел рядом на корточки, огромный даже так, с загорелыми руками, распахнутым воротом рубашки и внимательным взглядом, от которого я за три года так и не научилась защищаться.
— Все хорошо? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. — Ты побледнела. Хочешь, я закрою прилавок, и мы уйдем в дом? Зоя справится, Федя подхватит.
Я улыбнулась и покачала головой, хотя от его заботы в груди сразу стало горячо и немного опасно для самообладания. На моем пальце блеснуло кольцо — тонкое, золотое, с камнем цвета густого липового меда. Михаил подарил его мне в тот день, когда я вернулась в Медяницы уже насовсем, а потом надел еще раз на свадьбе, под крики Феди, лай Палкана и Зоино громкое: «Ну слава тебе, господи, женились!»
— Все хорошо, медвежонок, — сказала я, накрывая его ладонь своей. — Просто твоя пчелка сегодня немного быстрее устала.
— Я же говорил утром, что тебе не надо стоять весь день, — тут же нахмурился он, и в этом был весь мой Медвежич: сначала любовь, потом тревога, потом желание немедленно перестроить весь мир так, чтобы мне стало удобнее. — Ты с самого открытия на ногах. Еще и коробки пыталась таскать, хотя я просил оставить их мне.
— Ты просил так, будто я хрустальная банка с донниковым, а не жена хозяина пасеки. Я имею право на трудовую деятельность.
