с картошкой. С другой стороны, пасека не место для романтических экспериментов, там пчелы и прочие неприятности. В итоге я надела футболку, удобную юбку поплотнее, кроссовки, собрала волосы в хвост, посмотрела в зеркало и сообщила отражению: «Жить можно. Если смотреть с любовью и издалека». Отражение спорить не стало.
На веранде уже пахло кашей, травяным чаем и свежими лепешками. Зоя хлопотала у стола, Палкан лежал на ступенях с видом почетного сотрудника хозяйства, а Михаил стоял у перил, разговаривая с Федей про какие-то доски для домика «Рябина». Он был в чистой темной рубашке, рукав на раненом плече застегнут не до конца, волосы еще влажные после умывания, лицо спокойное. Очень спокойное. Такое спокойное, что у меня внутри все сразу начало суетиться. Он повернулся, увидел меня, и в этой одной секунде я поймала сразу три слоя: руководитель практики оценивает, выспалась ли студентка; мужчина смотрит на женщину; медведь внутри, наверное, проверяет, цела ли его… вот тут я внутренне споткнулась, потому что слово «истинная» все еще было большое, как шкаф, и стояло посреди мыслей, мешая ходить.
— Доброе утро, — сказала я бодро, но голос получился выше обычного. — Я готова к работе. К пчелам. К медоносам. К тем вещам, которые не превращаются в процессе работы.
Федя кашлянул и быстро посмотрел на Михаила. Зоя у печки замерла с ложкой. Михаил только кивнул, будто я сказала самую обычную вещь на свете.
— Доброе. После завтрака пойдем к ульям. Сегодня все будет спокойно, без леса.
— Тогда день уже обещает быть продуктивным.
Зоя поставила передо мной тарелку и наклонилась ближе, будто поправляла салфетку, хотя салфетка, между нами, лежала идеально.
— Ты, милая, ешь как следует. После больших разговоров у девок аппетит то пропадает, то приходит и просит добавки. У тебя, надеюсь, второй вариант, мне так спокойнее.
— У меня аппетит знаете какой, огогого какой, — ответила я, беря ложку. — Приходит даже без приглашения.
— Вот и славно. Мишка, мед подвинь девочке, а то сидишь, как не при делах.
Михаил молча подвинул ко мне розетку с медом. Я посмотрела на мед, на него, на Зою, которая изображала невинность почти так же убедительно, как коза Матрена возле пакета булочек, и взяла ложку. Сладкое растеклось по каше золотистой дорожкой, и я вдруг улыбнулась. Неловкость не исчезла, но стала съедобной. Это уже хороший прогресс.
На пасеку мы вышли после завтрака. День стоял теплый, светлый, трава блестела после росы, ульи гудели ровно и деловито, будто ничего вчера в лесу не случилось и никаких волков в природе не существует. Михаил выдал мне сетку, перчатки, проверил, как застегнут ворот у куртки, и я очень старалась стоять спокойно. Получалось до тех пор, пока его пальцы не скользнули у самой шеи, поправляя ткань.
Он касался только края сетки, но кожа под воротником все равно отозвалась мелкими горячими мурашками. Я уставилась на ближайший улей и попыталась думать о пчеловодстве. Пчеловодство, как назло, думаться не хотело. Зато отлично думалось о том, что эти руки вчера были лапами. Большими. С когтями. А еще они застегивали на мне рубашку после рыбалки. Прекрасный набор мыслей для девушки, которая должна вести дневник практики, а не дневник сердечных сбоев.
— Пчелкина, рамку, — сказал Михаил, и я встрепенулась.
— Да, конечно, сейчас. Михаил Анатольевич, передайте, пожалуйста, эту… рамку… то есть… лапу… руку! Руку. Господи, руку мне не надо передавать, рамку надо. Со мной все нормально! Просто утро...
Он замер на секунду, потом улыбнулся так, что я чуть не уронила дымарь.
— Да… утро, — согласился он с улыбкой. — Держите рамку двумя руками.
— Благодарю за уточнение. После сегодняшней оговорки мне стоит уточнять все.
— Если начнешь путать дымарь с медведем, скажи.
— Дымарь вообще-то рычит.
— Ну, это как посмотреть.
Вот как с ним работать?
Он стоял рядом, огромный, спокойный, и говорил так ровно, будто между нами не висело его вчерашнее «истинная», а я не пыталась не смотреть на его плечи.
Но именно эта ровность помогала. Он не лез, не давил, не пытался перевести каждую паузу в признание или каждое движение в намек. Объяснял, где матка, показывал расплод, давал мне держать рамку, поправлял, когда я наклоняла ее неловко. Пчелы ползали по сотам, золотистые и полосатые, пахло воском, дымом, солнцем и медом, и в какой-то момент я поняла, что снова дышу нормально.
Даже лучше, чем нормально.
Мне нравилось стоять рядом с ним. Нравилось, как он молча подставлял ладонь под локоть, если я делала шаг назад. Нравилось, как пчелы возле него будто становились спокойнее, как летали вокруг, не суетясь, садились на его рукав и тут же снова взмывали в воздух. Нравилось, что он видел мою усталость раньше меня самой и говорил: «Перерыв», не делая из этого событие.
На перерыве мы сидели в тени у веранды, пили холодный травяной чай, и я записывала в дневник: «Осмотр пчелиных семей. Работа с рамками. Поведение пчел при использовании дымаря». Рядом хотелось приписать: «Руководитель практики сохраняет человеческий облик, но студентка все равно нервничает».
— Михаил, — сказала я, глядя на строчку про пчел, потому что так было проще, — можно вопрос из раздела, который не для дневника?
Он поставил кружку.
— Можно.
— Ты вчера сказал, что покажешь… ну, что можно будет потрогать. Медведя. Я понимаю, что звучит странно, и ты ранен, и вообще мы тут работаем, но мне, кажется, нужно увидеть это не тогда, когда на нас несется волк, а когда никто не несется. Чтобы в голове все уложилось. А то сейчас у меня там все как на складе после студентов: рамки, булочки, волки, истинные, пчелы, лопата.
Он долго молчал. Я уже собралась добавить, что не настаиваю, что можно потом, через неделю, через год, в другой жизни, когда я буду смелее. Но Михаил посмотрел в сторону леса, потом на пасеку, потом на меня.
— Хорошо. Только давай отойдем на край леса.
— То есть прямо сейчас?
— Сейчас. Пока ты не успела придумать десять причин передумать.
— Я бы придумала максимум семь.
— Тем более.
Мы пошли за усадьбу, туда, где луг переходил в редкие березы, а лес еще не был густым. Палкан трусил впереди, довольный, но настороженный, иногда оглядывался на нас, словно тоже понимал важность момента. Я шла рядом с Михаилом. Трава касалась голеней, юбка шуршала, под грудью стало жарко от волнения, ладони вспотели. И все же страха не было. Было ожидание. Любопытство. И странное, почти детское волнение, как перед тем, как тебе обещали показать настоящую тайну.
