Не будем винить моего супруга за то, что он не смог сдержать страсть и поддался любви.
Мэй тут же достала шелковый кошелек и протянула его евнуху, в качестве благодарности за хлопоты. Фэн-Жун не мог поверить своей удаче. Сейчас он видел в этой унизительной ситуации только выгоду. Он еще не понимал последствий своих действий. А Цин, прижавшись лбом к полу, улыбнулась. Ее хозяйка выполнила обещание, и она из рабыни превратилась в наложницу любимого мужчины.
— Как пожелаете, госпожа маркиза, — ответил евнух. — Только помните про траур.
— Не волнуйтесь. Мы все горюем вместе с вдовствующей императрицей.
Глава 15
Мин-Сю
— Как хорошо, что мы наконец-то вернулись домой, — щебетала Мэй, помогая мне раздеться.
На ванну сил уже не было. Пепел Брачного Демона начал действовать. Боль медленно разливалась по телу, и контролировать себя становилось все сложнее. Как добрались домой, я помнила с трудом. Жуэ, кажется, рыдала. Фэн ее ругал. Говорил что-то про мужские права и обязанность продолжить род. Только свекровь молчала. Старая змея понимала, что скандал хоть и удалось замять, сплетни о ее сыне, и о том, как он унижает законную жену, еще долго будут ходить по Поднебесной.
Мою задумчивость и молчаливость на банкете списали на шок от поведения мужа. Лишних вопросов никто не задавал. А вот поведение князя и его жесткий взгляд на меня, трактовали по-разному. Фэн предположил, что князь недоволен моим поведением и несколько раз потребовал объяснить, чем я прогневала господина. К счастью, объясняться не пришлось. Его вопросы пресекла свекровь. Хоть где-то старая госпожа принесла пользу.
От тряски тело болело сильнее, и я с трудом добралась до собственной комнаты. В промежутках между вспышками боли я думала о Хань-Шэне.
Князь, как бы я ни старалась, не хотел покидать мои мысли. На банкете я старалась на него не смотреть, но как только оказалась в своей комнате, его лицо снова вспыхнуло перед глазами. Это было очень, очень странное чувство. В прошлой жизни я столько сил и средств тратила на то, чтобы заманить мужа к себе. Скупала благовония и афродизиаки, преподносила ему дорогие подарки, спасала поместье от разорения и скандалов, но взамен получала презрительный взгляд и несколько ночей унижения, за которые должна была быть благодарна.
Близость с Ханем была вынужденной. Но… Унижения я не испытала. Обезумевший от яда и боли Хань был бережней и нежнее мужа.
— Что с госпожой? — встревоженный голос Юй заставил поморщиться.
— Госпоже нездоровится, — тихо ответила Мэй. — На пиру было слишком холодно. Госпожа замерзла.
— Вызвать лекаря?
— Нет, — собственный голос слышался глухим эхом. — Зажги благовония для сна и никого не пускайте.
Никто не должен был знать, какой яд находится в моем теле. Как меня укладывали в кровать, я уже не помнила. Ум, измученный этим долгим днем и болью, хотел скорее погаснуть. Только вместо спасительного забвения, я провалилась в тревоги прошлой жизни. Мне снился пронизывающий холод ледяного павильона, от которого не спасали тонкие тряпки, которые назывались одеялами.
* * *
Князь Хань
— Как ты мог это допустить?!
Тяжелая, каменная подставка для кисти пролетела рядом с ухом Ляна. Слуга стоял на коленях, перед господином, и боялся шевельнуться. Это был первый раз в жизни, когда Хань-Шэнь, холодный как горные ледники, потерял самообладание.
Банкет дался ему с трудом. Сердце разрывалось от боли, когда он осознал, что пережила Мин-Сю: сначала насилие, добровольным решением разделить с ним постель Хань это назвать не мог, потом унижение от мужа. Даже яд не причинил столько боли, сколько осознание содеянного.
— Прошу наказать вашего раба! Я не уберег господина от яда! Я достоин смерти!
Хань посмотрел на Ляна. Самого преданного из слуг, который был готов для него пожертвовать жизнью. И не только своей. Князь был уверен, что если бы Мин-Сю не вмешалась, Лян не пожалел бы ни жизни, ни чести дочери гогуна. Хань и сам бы не пожалел девицу, предназначенную в наложницы наследнику. Но Лян толкнул на бесчестие дочь семьи Вэй.
— И как ты мог уберечь меня от яда?! Тебя не было в поместье! — усмехнулся князь, и вернул в ножны короткий кинжал, который с начала разговора лежал на краю стола.
— Я должен был предвидеть.
— Предвидеть должен был управляющий. Твоя вина не в этом.
— Ваш слуга примет любое наказание!
— А твое наказание что-то исправит? — Хань встал. Злость начала уступать место природному спокойствию. — Ты как допустил, чтобы я такое сделал с маркизой?! Как ты мог оставить ее со мной?! Ты понимаешь, что натворил?! В этом поместье служанок нет?! Почему она?!
— Докладываю, князь! — слуга понял, что смертельная опасность миновала, но на всякий случай Лян сделал земной поклон. — Люди второго господина опоили дочь гогуна и бросили в покои князя, когда яд начал действовать. Госпожа дома Цао случайно увидела, как дочь гогуна заперли, и поспешила ей помощь. Но когда поняла, что с князем случилась беда, отправила свою служанку за помощью.
— И почему ты позволил маркизе забрать яд, а не ее служанке?
Хань-Шэнь увидел, как слуга побледнел. Он понял, что тот специально позволил служанке уйти под благовидным предлогом, лишь бы не допустить позора.
— Господин, — голос Ляна едва заметно дрогнул, — эта служанка… Она давно при госпоже. Если бы с девушкой что-то случилось, маркиза никогда бы нам этого не простила. И… — он запнулся, — маркиза уже служила мужчине. О том, что она… Это дело будет легче скрыть. Никто не сможет доказать, что князь тронул невинную.
Хань застыл. Сглотнул. Рассуждения Ляна были верны. В крайнем случае можно было обвинить чужую жену в том, что она сама соблазнила князя и уничтожить, сохранив репутацию императорской крови. Вот только Хань такого отношения к Мин-Сю допустить не мог.
— Она не делила ложе с мужем, — тихо произнес князь и вернулся за стол.
Лян побледнел. Он не знал, как теперь действовать.
— Всех, кто причастен к отравлению, казнить, — спокойно приказал князь. — Головы отправь в резиденцию второго господина, в качестве подарка. Я хочу, чтобы брат навсегда запомнил этот подарок.
— Да, господин.
— Семье гогуна тоже следует принести извинения.
— Мы позаботились, чтобы информация об инциденте не просочилась.
— Это не значит, что мы не нанесли оскорбление дочери их дома, — Хань
