тихим, почти ласковым. Лучи солнца пробирались сквозь занавески, рисуя на простынях узоры золота.
Ивэлин медленно открыла глаза. Несколько мгновений она просто лежала, глядя в потолок, позволяя телу прочувствовать каждую деталь утренней неги. Приятная ломота напомнила не о боли, а о прикосновении чего-то настоящего. Она потянулась, зарывшись в простыни, и на её губах появилась мягкая, едва заметная улыбка.
Смущение вспыхнуло на щеках, как только память подкинула картинки прошедшей ночи. Всё было… иначе. Не так, как она представляла. Не по книжным историям. Жарко. Жёстко. Реально. И всё же, она не жалела. Сердце затрепетало, и, повернув голову, Ивэлин заметила фигуру в кресле у окна.
Ксантр.
Он сидел, закинув ногу на ногу, всё в той же белой рубашке, только расстёгнутой у горла. Волосы были распущены и мягкими прядями спадали на плечи. В его взгляде не было ни нежности, ни сожаления, только молчаливая оценка.
– Доброе утро, – прошептала она.
Он не ответил. Лишь откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы под подбородком.
– Ты… – Ивэлин приподнялась, прикрываясь простынёй, – ты останешься?
– Нет, – сухо ответил он. – Я сделал то, что должен.
Она замерла. Улыбка исчезла с губ. Принцесса знала, что всё это было не по-настоящему, но это знание лежало так глубоко, что не могло пробраться сквозь другие яркие чувства. Почему-то казалось, что бог делает всё, чтобы заставить её почувствовать любовь. Как она могла забыть про ненависть…
– Что?
– Сила должна была пробудиться, – медленно начал он. – Любовь – слабый импульс. Она слишком тиха, слишком зыбка. Но когда её предают… – он встал, подошёл к краю кровати и наклонился, глядя ей в глаза, – тогда она становится ненавистью. А ненависть, Ивэлин, рождает силу, о которой ты и не подозревала.
Её лицо побледнело. Губы чуть дрогнули, а в груди раздался болезненный щелчок, будто кто-то сжал сердце.
– Ты ведь не думала, что это всерьёз? – насмешливо спросил он. Ксантр редко играл, но необходимость стояла выше всего.
Длинные пальцы подхватили светлый локон, накручивая его.
– Что может заинтересовать бога в такой, как ты, Ивэлин?
Слова больно укололи в самое сердце. Девушка не заметила, как глаза наполнились слезами. Но бог Знаний не собирался останавливаться.
– Амария сделала неверный выбор. Посмотри на себя, жалкая принцесса, ни на что не способная. Ты была блеклой тенью в прошлом и останешься такой же в будущем.
Говорить ложь было легко, но с каждой фразой что-то обрывалось внутри самого бога. Если бы был шанс сделать что-то по-другому, иначе, не так болезненно.
Он развернулся и направился к двери. Но прежде чем выйти, обернулся:
– Когда тебя начнёт разрывать изнутри, не бойся. Это просыпается твоя сила.
Внутри Ивэлин всё рухнуло. Что-то обожгло, разнеслось гневом по венам. Впервые в жизни она ощутила кристально чистый осколок, отравленный ядом, поселившийся в сердце.
Ненависть.
Слабость бога Знаний
Храм богини Эйтры, стоявший в лучах солнца и своём кристальном величии, – горел. Пламя пожирало нерушимую кость стен, стеклянные купола трескались от жара, обрушиваясь в залы, где ещё недавно стояли люди, просящие благословения Судьбы. Воздух звенел от воплей. Толпу пришлось разогнать, не удосуживаясь объяснить причин варварства.
На вершине лестницы, с которой открывался вид на пылающий храм, стоял Аксель. Его глаза сверкали от развернувшейся картины. Ветер подхватил огонь, смешанный с серым дымом, разнося весть о том, что дома богини больше нет. И Аксель очень надеялся, что где бы ни была мать, она ощутит это.
Он протянул руку, позволяя пеплу осесть на ладони. Мир больше не был тем, что раньше. И если кто-то ещё надеялся, что богиня судьбы спасёт их, они просто не знали, что Судьба совсем скоро перестанет иметь здесь власть. Война заберёт всё: голод бога был так велик, что его невозможно было заглушить.
– Давно пора было это сделать, – улыбнувшись, сказала Килиан, вставшая рядом с Акселем. – Теперь люди будут знать, что только один бог решает их судьбу.
– Пока нет. Она ведь ещё жива. Прячется где-то.
Килиан протянула руку и погладила отросшие пряди мужчины.
– Ты оброс, позволишь? – взгляд метнулся к короткому клинку на поясе, и Аксель молча вручил нож, присаживаясь, чтобы королеве было удобнее срезать волосы.
Холодная рукоять послушно легла в ладонь, заманчиво шепча о том, что другого шанса может не быть. Бог Войны прикрыл глаза, но королева лишь усмехнулась своим мыслям, медленно выделяя пряди и укорачивая их. Тёмные завитки один за другим ложились на серые плиты пола.
– Пусть взывают к небу, – прошептала она, когда работа была закончена. – Пусть молят, плачут, бегут. Их крики будут звенеть только в их головах. Потому что ты теперь – их голос. Ты – тот, кто приказывает.
Аксель повернул голову и принял клинок, который вернула королева.Л ениво скользнув по чертам женщины, он задержался на губах, привыкших к интригам и его крови. Но сегодня она казалась почти искренней. Почти.
Он поднялся и шагнул ближе, наклоняясь к уху Килиан:
– Я положу конец их молитвам.
Королева продолжала улыбаться, но дрожала внутри от страха. Мальчишка больше не был тем, кем она могла помыкать. Даже без сердца Аксель был так силён, что один его вид вызывал липкий всепоглощающий страх.
За спиной бога Войны послышался гром, а за ним столп чёрной пыли. Храм пал.
– Я подумала, что на этом месте будет прекрасно смотреться твой храм…
Он медленно повернулся, жёлтые глаза вспыхнули, и в этот миг королева пожалела, что пришла. Её улыбка дрогнула, губы едва не расползлись в мольбе, но она удержалась. Не смела показать слабость перед тем, кого сама помогала возвысить.
– Кто в здравом уме будет молиться о войне?
– Но ты хочешь, чтобы они помнили твоё имя… – прошептала она, чуть склонив голову. – Боги забываются, если не напоминать о себе. Ты не боишься стать тенью?
Аксель усмехнулся. Без радости. Без гнева. Только усталость, вперемешку с нечто иным – ледяным и хищным.
– Я не стану тенью. Я стану их страхом. Их последним выбором. Последним взглядом… перед смертью.
Шагнув к лестнице, он развернулся и добавил:
– В отличие от остальных богов, я не прячусь. Они возводят стены из пророчеств, шепчут в уши смертным, скрываясь за символами и знаками…
Аксель поднял голову к посеревшему небу и вернулся обратно к королеве.
– А я выхожу сам. Без маски. Без милости. Можешь строить мой храм, если хочешь. Только пусть стены будут из костей тех, кто попытается
