на запор, обереги вкруг пояса, поверх поясок Зраки.
Лада хихикнула, указывая на коловертыша, мирно сопящего у самой печи, чем изрядно, скорее всего, доводил домовую кикимору. Небось востроносая бабка в бешенстве.
Вот в этом и была вся Лада. Кому бы еще взбрело в голову имя речь нечисти?
Пока я пытался поразмышлять на эту тему, что было тяжело на сытый желудок, ведунка продолжила:
– Так вот, поясок Бяки одела, шепнула ему: мол, коль что – выручай. И сама из затворенного окна как можно грознее давай голосить: «Зачем пожаловали, люди добрые? Пошто покой мой тревожите?»
Я не удержался, прыснул в кулак, глядя, как Лада изображает себя же, пытаясь басить и надувая щеки. Она же лишь махнула рукой в притворной обиде и продолжила:
– А мужички, я-то потом разглядела в оконце, что пришло их с пяток, шапки посрывали, кланяются и наперебой голосят: «Матушка»… Это я, значит, матушка, представь! «Матушка! На тебя одна надежда. Много добра ты нам сделала, как тут обжилась, много хворей спровадила. Пришли за советом и помощью мы, потому как не к кому нам больше обратиться. Нет у нас ни знахаря, ни чаровника сельского, ни тем более ведуна, что с Небылью слад любой найдет. Завелся под мостом, что по тропе от Малых Пяшек до корчмы хромого Берчика, черт. Страшный, лютый. Проходу никому не дает! Людей губит! Помоги, матушка!»
– А ты? – Я, невольно увлекшись повестью, подался вперед.
– Так а я спрашиваю: мол, как это – народ губит? Сколько сгубил? Сам понимаешь, что коль нечисть завелась да еще и людей смертным боем бьет, то дело серьезное и надо все вызнать. А они мне знаешь что говорят?
– Ну?
– Замялись и бубнят, потупившись: «Вообще-то, пока никого особливо не сгубил тот черт, но дважды Мякитку, сына кузнеца, под мост кидал, водой грязной забрызгивал да мочиться под себя заставлял!» – Лада вновь хихикнула. – Тут уж я смекнула сразу, что за пакость обзавелась. Говорю: «А Мякитка ваш небось не дурак выпить?» И мужики так закивали, что я уж боялась, их головы прям там и повалятся. Надела бы их на колья, заставила бы глаза светиться, а? Яга я или не яга все же?
Ведунка, пребывая в самом хорошем расположении духа, видать, истосковалась одна-одинешенька, уже изрядно веселилась. И так она резвилась, что, похоже, не заметила, как пару раз за рассказ свой оборачивалась той самой ягой, оплывая сажей и меняясь. Не замечала, а я и не подавал виду.
Коль научилась уживаться с собой такой, то и слава чурам.
– Тут мне все ясно и стало. Небось пропойца Мякитка в одно из своих хождений из корчмы чем-то прогневил ичетика, водяного чертика, живущего под мостом. Нечисть та мелкая, безобидная, живет себе тихо в тине под досками, попивает бражку да иногда бегает русалок за зады щипать. Коль не трогать его, конечно. Но если насолил, то злопамятный он донельзя и каждый раз, как приметит поблизости обидчика, напакостит как может. Вот, видать, Мякитке-дурню и досталось. – Ведунка мельком глянула за окно, будто высматривала кого-то. – Но мужикам-то не растолкуешь. Да и как укорот небыльнику дать? Тут ведун нужен. Со злым ичетиком даже знахарь не столкуется.
– И ты пошла? – угадал я сразу.
– А что ж я, в беде их оставлю? – развела руками Лада. – Рано или поздно Мякитка и утопнуть может. Знамо дело, не ичетик его убьет, но спьяну лицом бултых в воду – и все. Сам знаешь, бражный и в луже утонуть сможет. А потому наказала я мужикам идти до хат и не беспокоиться. И Мякитке наказать в эту ночь через мосток не ходить. А сама, как стемнело, пошла…
Лада с хитрецой прищурилась, блеснула изумрудами глаз.
– Места мне эти мало знакомы, да и в потемках проблуждать можно было долго, но благо сообразила я у тех мужичков путь выведать. И по наказу уж ту тропку и мостик нужный нашла. На всякий случай я и оберегов взяла, и осины нарезала. Лишним никогда не будет. Ичетик хоть чертик и мелкий, но мало ли. Неведомо, насколько его дурень тот деревенский обидел. – Ведунка глянула на меня лукаво, улыбнулась. – Морозно было еще в ночь, хоть и весна уже, а потому продрогла я изрядно, помню. Стала кликать я ичетика, да все без толку. Не хотел водный чертик перед первой встречной являться. Тут я и смекнула да и говорю: «Привет тебе от дружка твоего, Мякитки, с которым вы тут каждую ночь веселитесь». Ох, Неждан, что тут началось! Выскочил из-под бревен ичетик, все свое дело позабыл. Сам махонький, мне по пояс едва, а злющий. Жуть! Стал он хвостом крутить, воду с тины нагонять, рычать на меня, кидаться. Еле успела я наговор кинуть да укоротить буяна, иначе с ног до головы облил бы меня жижей вонючей. А как он присмирел, так я и сказала ему, что слукавила, что ведунка я и помочь хочу. Чтобы лад был. Чертик, знамо, перепугался, но запираться и удирать не стал. И поведал он мне, отчего свара случилась. Сидел он, ичетик, значит, у себя под мостом. Погода – мерзость, вечер не задался: и соседушка-хухлик, что под камышами у стоячего ручья живет, в гости не зашел, и русалки местные, дуры вертлявые, разбежались. В общем, грусть-тоска, выпить не с кем. Совсем было приуныл чертик, а тут слышит: идет кто. Дай, думает, предложу доброму человеку разделить чарочку. Вот и выскочил навстречу. С самыми добрыми намерениями. А Мякитка то ли спьяну, то ли в потемках струхнул порядком, подумал, видать, что допился. И давай гонять бедного ичетика первой попавшейся дубиной. И все бы ничего, да только разошелся не на шутку молодчик да и хватанул своим орудием прямо по крынке чертика. По той самой заветной, в которой брага нескончаемая. И вдребезги! Тут-то коротышку и прорвало. Он, выходит, с добром к людям, а ему и по загривку дубьем наваляли, и заветную посудину разбили. Уж он и накинулся на выпивоху. И с тех пор затаил обиду и поджидал того каждую ночь. Не на шутку разозлился подмостник.
Лада хихикнула еще раз, развела руками.
– А дальше, сам понимаешь, молва людская понеслась, обросла небылицами да отрастила рога. Не те рожки, что у ичетика на сизой морде, а прямо рожищи! Так и стала свара двух выпивох страхом всей округи. Хорошо, сообразили мужички ко мне прийти, а то быстро бы мостик тот, которому все величие-то – три дощечки да ступенька, стал для всех страшным
