встало, улыбается.
Мы долго сидели, не произнося ни слова. Каждый думал об увиденном.
– Ты права, – наконец сказал я, – выбора нет. И неважно, был ли я в Обряде задуман или нет. Коль есть во мне силы даденой, то пустить ее надо на доброе дело. Искать надобно остальных, говорит что-то во мне, что вместе нам быть потребно.
Лада коротко кивнула.
– Чую я, любый мой, что зло то изничтожить хочет все, что нам дорого, и Быль и Небыль. Видится мне, что созывают князья да старейшины силы со всех городов и острогов, что будет великая битва. И будет много крови. И там будет решаться, кому править в наших землях, а кому в забытье уйти, стать прахом. – Девушка тронула меня за руку. – Ищи дюжину ведунов, Неждан, ищи! Коль такова твоя доля, так тому и быть. Если правы были Ведающие, то на ваши плечи ляжет бремя, каким исход будет.
Лада поднялась, прошла к печке и долго шептала что-то, глядя на огонь. Заговаривала? Чары плела?
– Чтобы родичей найти, тебе Горын сгодится, – негромко сказала она вдруг, не поворачиваясь ко мне. – Пусть хоть раз силы свои применит, а то зря я его, что ли, с такими трудами выкапывала по старым курганам, да, головешка?
Череп только клацнул челюстью, соглашаясь.
* * *
Я гостил у Лады уже три дня, все не решаясь оставить ее, не в силах заставить себя собираться.
Оттягивал я миг расставания то ли оттого, что страшился шагнуть за черту Леса и вновь потерять в себе что-то людское, доброе, что оживало во мне в присутствии Лады, то ли оттого, что где-то в глубине понимал, что разлука эта может быть долгой, бесконечно долгой. Вечной?
А потому я из раза в раз перебирал поклажу в котомке, правил перевязь оберегов, перелистывал записки Ведающих, копаясь в ворохе бересты. Но как-то утром, поймав на себе взгляд ведунки, я ясно и спокойно понял: пора!
Мы прощались на окраине поляны, у самой кромки чащи. Казалось, что еловые лапы тянутся ко мне, норовят утащить, поглотить, растворить в огромном мрачном мире, ставшем вдруг таким чужим и враждебным. И только Лада, хрупкая девушка с зелеными глазами, уберегает меня, держит.
Мы молчали.
Казалось нам, что любые слова будут неправильными, лживыми, лишними. А потому наши глаза говорили все за нас.
Я коснулся ее лба, как касался много раз. Наши очелья соприкоснулись, едва слышно зашуршав истертой тканью.
Ведунка погладила меня по щеке и ласково улыбнулась.
– Я буду ждать тебя, любый мой. Всегда!
«Я вернусь», – промолчал я.
– Вот. – Девушка достала из-за пояска небольшой оберег-самовязку. – Это частичка меня, прядь моих волос. Пусть она всегда будет с тобой…
Она замялась на миг, сглотнула, будто подавляя в себе всхлип.
– Я буду с тобой, – твердо добавила она. – Я же сразу увидела, как ты пришел, что с тобой неладно. А после и Горын многое рассказал. И потому… держи при себе этот оберег, чтобы я всегда была с тобой. Ты сам видишь, что, лишь когда мы вместе, ты становишься прежним.
Я не сказал ни слова. Стоял, катая во рту привкус горькой правды.
«Да, любава, – молчал я, – я меняюсь».
Ведунка резко подалась вперед и вжалась в меня, крепко обхватила руками. Я ласково и бережно обнял ее. Так мы и стояли, больше не произнеся ничего.
– Как родной ты мне стал… – одними губами прошептала она такие знакомые, такие далекие слова и ласково улыбнулась.
Лес быстро сомкнулся за моей спиной, разом скрыв из виду поляну, диковинную избу и ту единственную, ради которой я готов был сделать все.
Я вернусь.
Анчутка
Мне рассмеяться или плакать, я еще не решил.
Без сожаленья не проходит ни дня.
Я извиваюсь словно змей в оковах собственных сил,
Ведь не родился тот, кто сломит меня.
«Единственный враг», Канцлер Ги
Топи начались как-то сразу, внезапно.
Вот еще час назад я шел хожими тропами сквозь перелески и чащи, как вдруг все вокруг сменилось на трясины и липкую грязь. Последняя приклеивалась на поршни крупными комьями, тянула назад, не давала двигаться и лишь погодя отпускала свою жертву с разочарованным чавканьем. Пушистые ели и уже нарядившиеся зеленью березки да осины разом уступили место сухим корягам и чахлой мелкой поросли. По кривым веткам и скрюченным, будто больным листьям даже было не распознать, что могло прижиться в сих ядовитых местах. Лужи, казавшиеся обманчиво неглубокими, таили в себе опасность, а дурной смрад, паривший над округой, не сулил ничего хорошего.
И ведь появись заранее какие приметы, то можно было б обогнуть, свернуть. Да только шли те самые хоженые тропы прямиком сюда. И странно было подобное.
– Неужто через такие места люди добрые ходят? – хмыкнул я, щупая концом посоха ближайшую кочку, дабы убедиться, что она выдержит мой вес.
– А то как же, – хихикнул Горын. – Вот так выходят из… Как та деревня звалась, которую мы второго дня покинули?
– Сивляты, – подсказал я.
– Да! Из Сивлят этих, чурами забытых, выходят – и прямиком в болота. Бултых!
Я перескочил через очередную лужу, покрытую ряской, и стал оглядываться в поисках тропки.
– Не голоси, – сказал я, озираясь. – Не хватало еще кикимору или мавок приманить на твое кудахтанье… или кого похуже.
И я, приметив нечто похожее на путь, заспешил туда. Очень уж мне не хотелось дотемна пролазать по этим гиблым местам.
Горын, находясь последние дни в чудесном расположении духа, лишь гоготнул и стал с интересом любоваться мрачными пейзажами. Я заметил, что, после того как он был назначен Ладой путевым черепом, мой спутник изрядно приободрился. Или, может, у него отлегло с того, что нынче при мне был гостинец ведунки, а это должно было помочь мне оставаться дольше… человечным? Я и сам на это надеялся, если честно, и каждый раз вновь и вновь прислушивался к своему нутру, с замиранием сердца ожидая ощутить ту страшную пустоту. Но нет! Чуры пока что были милостивы ко мне. А потому со временем я даже расслабился и тоже, поддавшись настроениям Горына, повеселел.
И даже топи эти, хоть и мерзкие на вид, не казались такими уж лютыми. Нутром я чуял, что шли мы по кромкам, минуя сердце болот. Да и пока нечего было опасаться, окромя как угодить по колено в жижу или загрести полную обувку смачной грязюки.
