тебя чик прыг-скоком к столбику, чтоб перед топями. А сам сюда, ждать-поджидать, когда глупый человек из трясин выберется.
И чертик гнусно захихикал, прихватывая себя за мохнатый живот. Очень, видать, веселило его «прыг-скок, и поджидать». Припомнил я, ходили промеж ведунов слухи, что анчутки, мелкая нечисть, что в изобилии водилась чуть ли не везде в диких местах, имели потаенное умение: будто могли они вмиг обернуться из одного места в другое. Судачили меж собой ведуны, да на том и заканчивались споры, потому как никто ни разу не имел твердых доводов в пользу оных рассуждений. А мне верилось мало, потому как анчутки издавна были небыльниками из самых низших – озорники и простаки.
– Это как же ты меня прыг-скок-то смог? – с недоверием спросил я.
– Как-как, – утирая проступившие от смеха слезы, аж присел на корточки чертик. – Мне ж, чтоб тебя обернуть куда, лишь коснуться надо. Я из деревяшки выглянул, пальчиком тронул, и вот мы там. А я шасть обратно уже в тот столбик-дорожник, и глупый ведун меня не чует. Так-то! Смешно, весело. Ведун в грязи по болотам лазает. Хи-хи!
Он вдруг разом осекся, огладил виновато лысину и пискнул:
– Ты ж меня больше лупить не будешь, дядька ведун?
– Не буду, – пообещал я. Почему-то у меня не получалось злиться на этого забавного небыльника, даже несмотря на проведенные в топях часы. – Только можешь со мной сделать еще раз прыг-скок? Очень уже хочется глянуть.
Анчутка нахохлился, важно выпятил впалую грудь:
– Ладно, так и быть. Все же потешил ты меня знатно. Только смотри, слово давал не драться более!
Оставалось серьезно кивнуть, чтобы окончательно успокоить малыша.
Я ожидал, что чертик будет готовиться, проводить обряд или выстраивать свое кружение, но вместо этого малыш подскочил ко мне на своих копытцах, протянул лапку и…
Моргнув, я сначала подумал, что ничего не произошло, и вопросительно уставился на довольно скалящего зубы анчутку, пока не глянул вперед – и обомлел.
Прямо передо мной в ночи начиналась топь.
Точно! Те же проклятущие трясины!
Я даже сразу приметил памятный трухлявый пень, по виду напоминавший развалившегося на стуле жирного купца. Долго я так и стоял, только хлопая глазами и разевая в немом удивлении рот. Вот так просто! Миг – и мы за несколько верст от далекого столба-деревяшки.
В восхищении я повернулся к анчтуке:
– Вот это да! Меня, взрослого мужика, да со всей поклажей… Скажи, малек, а ты вот так куда угодно можешь… прыг-скок?
Явно польщенный, чертик даже засмущался и совсем перестал опасаться. Он выпятил нижнюю губу и не спеша протянул:
– Ну-у, не куда угодно. Я там побывать должен прежде. Ножками топ-топ. А когда глазки увидели, тогда уже и прыг-скок. Но я свои места люблю, далеко не хаживал.
И тут мне пришла в голову шальная мысль. Подмигнув Горыну, я спросил:
– Раз ты такой знаток здешних мест, авось подскажешь, а не попадался ли тебе недавно еще какой ведун? Может, шел мимо?
Анчутка при моих словах разом помрачнел. Глаза его потемнели, а на мордочке появилось выражение крайнего недовольства и обиды. Он сложил ручки на груди и отвернулся.
Я не торопил.
– Как же! – чуть погодя все же соизволил заговорить он. – Развелось вас, ведунищ, тут. Будто намазано! Пару дней назад тоже шла тут одна, спешила куда-то… с очельем. А я лишь хотел подшутить, в костер ей грибов-вонючек подкинуть… А эта пыня[4]…
Он вновь сердито засопел, да так громко, что я стал опасаться, как бы чертик не лопнул.
– Она… – Анчутка лишь махнул ручкой с такой досадой, что мне и впрямь стало жаль малыша. – С тех пор и прячусь по столбам, от беды да от вас подальше. И тебя я решил поплутать, чтобы отыграться.
Я присел рядом с насупленным чертиком и слегка тронул того за крохотное плечико.
– Не держи зла, – мягко сказал я. – Не разобралась, может, ведунка та или испугалась. Со страху-то можно много глупостей наделать. А ты вон какой… Вот и наделала бед сгоряча.
Анчутка, которому явно понравилась мысль, что он напугал аж целую очельницу, развернулся и важно кивнул.
– Может, ты и прав, дядька! Я такой! Я как-то целого кабана застращал!
Я всплеснул руками в притворном восхищении, желая поддержать хвастунишку. И, решив, что пора, задал самый важный вопрос:
– А может быть, ты, малыш, покажешь мне, где ты видел ту ведунку? А уж я-то ей все выскажу, как порядочных чертиков обижать! А? Прыг-скок?
Анчутка с мгновение размышлял, но все же зазнайство взяло верх, и он гордо пискнул:
– А чего нет-то! И покажу. Даже наведу, где она сейчас сидит. У-у-у, дылда! – Он слегка осекся и добавил уже тоном ниже: – Только я с тобой к ней не пойду. Мало ли…
Я согласно кивнул. Разберемся, мол.
Анчутка подскочил ко мне, смешно перестукнув копытцами, протянул лапку – и мир моргнул.
* * *
– Значит, пришло время.
Костер потрескивал, увлеченно пожирая подкинутые недавно сухие ветви. Я сидел прямо на земле, подстелив под себя дорожный плащ, а напротив, освещаемая в ночи оранжевыми бликами огня, сидела… моя сестра.
Я не знаю, можно ли было сказать, что я представлял ее себе совсем другой, потому как даже и не задумывался никогда, как бы выглядели остальные лиходеи. А посему была она… какой была. Обычная ведунка, коих немало бродит по дорогам Руси Сказочной. Походные одежды, пыльные и порядком потрепанные, всенепременная котомка с записями, оберегами и прочим полезным в нашем деле припасом. Вместо посоха – небольшая, не длиннее трех локтей, коряга. И, конечно же, очелье, окольцовывающее голову. Была она крепка телом, выше и плечистее той же Лады, но не массивна. Ее еще нельзя было записать в мужи́чки, но и в хрупкие девицы она тоже не годилась. Черные волосы были сплетены в тугую длинную, по пояс, косу. На узком скуластом лице, несшем наследие жителей степных окраин, горели холодным огнем черные как ночь глаза. А тонкий нос и узкие, плотно поджатые губы лишь добавляли ощущение постоянного напряжения. Была она сдержана в движениях и жестах. Даже когда я, перенесенный анчуткой за соседние деревья, вышел к костру девушки из ночного мрака, лишь дернула рукой.
Впрочем, этого вполне хватило, чтобы возле моего лица вспыхнула маленькая раскаленная игла, целившая мне прямо в глаз. Укорот для незваных гостей, значит. Особенно для тех, кто появляется внезапно и при помощи всякой мелкой нечисти.
Об этом мне и было сказано скупо и сухо.
И лишь увидев мое очелье,
