заметил в высокой траве. Ребенок оцепенел, упав на колени и стараясь охватить ладошками широкое круглое личико, на котором застыла маска растерянности.
У меня почти не оставалось сомнений, что встреченные мной истуканы не простые лишь забавы чудо-камнетеса. Уж больно казались они настоящими, всамделишными… живыми. Но что же могло стрястись, чтобы человека обратить в мертвый камень?
Совсем подавленный от увиденного, обуреваемый вопросами, я двинулся прочь и вскоре уже высмотрел вдали темные крыши деревушки. Хоть я понимал, что порядком ушел от так нужной мне реки, но все же ремесло ведунское и простое любопытство толкали меня сейчас вперед.
Деревенька оказалась заброшена.
Нет, она не была одним из тех селений, что покинуты были давно и теперь напоминали больше могильник, ощетинившийся на мир сколами гнилых остовов изб. И не походила она на разоренный набегом южный хутор, каких много вдоль рубежа Ржавой Степи, что черными молчаливыми пепелищами напоминают о неспокойных соседях. Обычная на вид деревня. Без следов давнишнего запустения. Не поросли еще травой утоптанные дорожки, не просели плетни, не съехали крыши. А значит, дворовая да домовая нечисть все еще держала хозяйство в порядке, не одичала без присмотра людей.
Коих как раз и не было.
Я медленно обходил двор за двором, каких насчиталось не больше полудюжины. Заглядывал в темные даже днем утробы хат и тихо, будто опасаясь нарушить недвижный покой, звал хозяев.
Нет. Тишина.
– И куда все запропастились? – негромко сказал я, выбираясь из сеней очередной избы. Было это диковинно и… страшно.
Занырнув в один из амбаров, я убедился, что никакой скотины также не осталось. Коль уходили люди, то все с собой брали.
Хоть и в спешке.
О том говорили брошенные то здесь, то там вещи. Где платок, зацепившийся за прут изгороди, где битый кувшин, а где извалянная в земле детская кукла-соломка.
Вдруг показалось мне, что послышался чей-то стон.
Я замер, навострившись. Вроде ничего, кроме щебета неугомонных полевых пичуг да жужжания вездесущей мошкары и мух. Уже думая, что мне лишь причудилось, я собрался было дальше, как вдруг вновь застыл.
Стон.
Теперь точно.
Кажется, шел он из небольшого сарая-землячка, что притулился к древнему покореженному забору, за которым начинался чахлый яблоневый садик.
На всякий случай проверив обереги на груди да нащупав охлад-траву на дне котомки, я не спеша двинулся вперед. Мало ли какая нелегкая таится внутри, манит, обманывает. Поберечься никогда не лишнее.
И тут же я себя укорил: а давно ли ты, ведун, стал таким обстоятельным да осмотрительным? А кто не раз и не два ломился раненым вепрем куда глаза глядят навстречу неизвестной опасности? А кто порой поступал так глупо, что впору было бить себя по лбу да корить? Так с чего вдруг такая осторожность-то…
Ох, как всегда, не вовремя полезли шальные мысли в буйную голову, и я погнал их прочь. Чуть замерев у дубовой двери сарайчика, я выдохнул и резко дернул ручку на себя.
Внутри было так же темно и… покинуто, что ли. Так же как и в прочих избах, овинах и пристройках. Затхлый стоячий воздух в разогретой солнцем хибаре вызывал легкую тошноту. Шагнув через порог, я остановился и негромко позвал:
– Люди добрые! Есть кто живой?
И замолк, вновь вслушиваясь.
Стон.
Вполне себе человеческий.
Теперь я различил его четко и безошибочно. Шел тот слабый звук от дальнего угла. Не медля, я быстро пересек небольшой сарай, разбрасывая из-под ног остатки прелой соломы и хлама, и склонился над чем-то темным, еле ворочавшимся на сваленном тряпье. Глаза очень быстро привыкли к сумраку, а потому скоро я распознал в груде ветоши старика. Был он настолько стар и дряхл, что казалось, будто застал он не то что богатырей, а поход первых князей на Ургурлай-становище. Хотя, может, добавляло годов ему изможденное, болезненное лицо, да и видно было, что он уже несколько дней не держал во рту ни крохи хлеба.
– Что ж ты, отец! – Я осторожно коснулся костлявого плеча старика и ощутил пальцами сухую, почти пергаментную кожу. Я прислонил посох к стене, сорвал с пояса бурдюк с водой, откупорил и поднес деревянное горлышко к потрескавшимся губам несчастного.
Дед с трудом открыл глаза и долго всматривался в меня непонимающим, мутным взором, но когда первые капли окропили его уста, то стал жадно пить, дергая выпирающим кадыком и шумно глотая. И с каждым мигом взгляд его становился все осмысленнее, все разумнее. Когда же старик напился вдосталь и смог меня разглядеть, то внезапно шарахнулся прочь, вжался в самый угол сарая. И откуда силы взялись?
– Ты чего, старый? – как можно ласковее заговорил я. – Не бойся! Я ведун. Нежданом звать. Шел через эти земли да и забрел в деревеньку вашу. Тебя вот услышал, стон тихий. Совсем ты плох был, отец.
Дед долго смотрел на меня, не сводя внезапно ясных глаз, и в какой-то момент мне вдруг показалось, что там, на дне зрачков, мелькнула злоба. Нет, почудилось. Блеснул небось лучик света, пробравшись в щель меж бревен.
– Д-да, – много позже заговорил старик, долго собираясь с силами. – Блага тебе, Неждан-ведун. Выручил дряхлого да немощного, напоил водицей…
– Где люди, отец? – прервал я его, понимая, что если не остановить беднягу сейчас, то можно после долго выслушивать старческие причитания. Пусть непочтительно, но что ж. Не до ночи же в душном сарае торчать. – Куда все ушли?
Старец вновь надолго затих, жуя губами и бессмысленно поводя глаза. Будто вспоминал что.
– Все… – негромко зашептал он. – Все сбежали. Все, кто мог, дали деру, Неждан-ведун. А я, выходит, остался. Стар я, не осилил бы дороги. Потому и схоронился здесь, от зверя дикого подальше. Хотя… какое там зверье. Тварь эта всю округу пораспугала…
Я навострил уши. Выходит, неспроста веяло здесь недобрым, гиблым. Ушли люди от беды, от опасности. Протянув все еще вжимавшемуся в угол деду бурдюк, я мягко спросил:
– Что за тварь, отец? Кто такой страшный да лихой заставил людей с мест насиженных бежать, родной дом оставлять?
– Того я не ведаю, – грустно развел руками старик, неожиданно ловко при этом выхватив у меня сосуд с водой. – А кто, может, и знал, тех уже нет. Сам-то я неместный, уж на исходе жизни прибился в сии края, люди добрые приютили. Так и осел. И вот по весне пошли от соседних сел, что дальше по дороге от реки, слухи тревожные. Будто поселилась в Угар-ущелье тварь страшная, чудище невиданное. Никому пощады не давало. Стращали, мол, что могло оно человека живого в
