Игошей, к примеру? Вон сколько детишек погублено, явно раньше срока ушли…
Я одернул себя и погнал прочь дурные мысли. С приближением темноты подобные думы казались еще мрачнее.
– Устроимся в амбаре. В дом ломиться на постой не хочу: мало ли что домовые с горя учинят, в какое безумие впадут. Не хватало еще полночи с печным хозяином тягаться, – ворчал я, бродя по широкому постою и собирая стога разметанной соломы в кучу. – Хлевнику-малышу уж точно до нас дела не будет. Ему только крыс подавай для сражения знатного, а там…
Так, бормоча себе под нос и устраиваясь, я потихоньку соорудил себе ночлег меж двух старых саней, подвалил под голову котомку с записями, накинул сверху прелого, крепко пахнущего сена и, накрывшись походной накидкой, провалился в сон.
Снились мне бесконечные молчаливые ряды каменных людей…
– Живой?
– А чур его разберет! Проверь!
– Экий ты хитрец, нашел мордофилю. Сам и лезь!
Сон изо всех сил не хотел отпускать меня. Крепко держал в своих объятьях, не давая не то что подняться, а даже открыть глаза. А потому я так и продолжал лежать среди соломы, барахтаясь в полудреме, вяло вспоминая события прошлых дней и слушая странную ругань незнакомых голосов. Хоть и спросонья, но я прекрасно осознавал, что здесь, в этих покинутых краях, не может быть людей, никакая заброда, кроме меня, наверное, не решилась бы сунуться сюда. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что страшная молва, разносимая беглецами, гнала подальше любых, даже самых смелых, зевак. А потому необычный спор, которым я наслаждался уже какое-то время, мог принадлежать каким-нибудь дворовым небыльникам. Либо матушкины козни окончательно лишили меня рассудка и я очнулся остолбнем.
Катая под плотно смеженными веками мягкую темноту, я пришел к выводу, что в целом мне подходят оба варианта. Так я и решил остаться и послушать, чем же закончится свара, но, увы, моим затеям не суждено было сбыться, потому как я быстро и очень неожиданно покинул бренную землю…
И почти сразу меня закрутило, разметало, подбросило и вновь мотнуло. В ужасе я распахнул глаза, но единственное, что смог разглядеть, – так это чехарду из обрывков амбарных опор, стогов сена, крыши, земли, вновь столбов, вновь земли. Живот мой предательски заныл, а рот наполнился кислой слюной, и быть бы беде, если бы эта безумная ярмарочная карусель не остановилась так же внезапно, как началась. И я хотел было обрадоваться, но почти сразу меня оглушило так, что показалось, будто внутри головы что-то треснуло.
«Умираю», – как-то отрешенно подумал я, зажмурившись, и готов был уже начать прощаться с близкими, перечисляя их, как вдруг грохот повторился. Но на этот раз я смог разобрать хоть что-то.
– Неждан! – Громовой раскат показался мне сначала смутно знакомым, а там уж услужливая память ехидно подкинула, кто мог так голосить.
Я приоткрыл глаза и чуть не испугался до мокрых портков в третий раз за это беспокойное утро, потому как почти в упор на меня налетела небритая, всклокоченная морда.
– Ведун! Ба! – взревела она и вновь вознамерилась схватить за плечи, видимо, с целью устроить повторение карусели. Но в этот раз я сообразил быстрее и, шустро отпрыгнув на шаг, замахал руками.
– Охолонись, друже! Этак ты меня зашибешь, сдёргоумка! – Я выставил ладони, словно защищаясь, и медленно попятился от и не думавшего успокаиваться Молчана.
Вот уж кого не ждал я встретить… А хотя кого вообще можно ожидать здесь повстречать? Передо мной возвышалась крепкая фигура старого знакомца, веселого балагура и забияки. Не раз доводилось случайно встречаться нам на дорогах Руси Сказочной, не раз делили мы с ним невзгоды (по правде сказать, по большей части искали мы их сами на свою голову, дабы потом богатырски преодолеть). Вот и сейчас, что ли, свела судьба меня с буйным молодцем?
Мельком прислушавшись к себе, уж не морокует ли кто меня, я пришел к выводу, что ни волшбы, ни небыльной силы тут не было. Но вопросов от этого только прибавилось.
Краем глаза я заметил чуть поодаль от шумного моего друга несколько крепко сбитых хмурых мужиков. Все они были оружные, но на ватажников-разбойничков не походили. Не было в них той типичной вертлявости и лихой развязности, так свойственной ремесленникам кистеня с большой дороги. Но и не ратники-витязи – стать не та. А одного взгляда на темные обветренные, будто вытесанные из старого дуба лица хватило, чтобы распознать в них речных воинов. Или набежники, или ушкуйники. Только… что тут забыли, вдали от воды? Ладью потеряли?
Творившееся все больше походило на насмешки безумия, и я, продолжая прятаться от докучливого Молчана, крикнул:
– Гой еси, люди добрые! Сей сняголовь[5] ваших будет? – Я решил обратиться к мрачным мужикам, здраво измыслив, что коль одно видение ответит про другое складно, то не такое уж оно и видение.
Мысль была дурацкой, но иных мне в голову не пришло.
– Слышь, Керя, это ведун тебя добрым людем назвал, – усмехнулся один из мужиков. В его голосе я узнал говорившего ранее. Кажется, как раз он предлагал проверить наличие жизни в теле. Во мне то бишь.
– А что, – мигом отозвался второй, – не похож?
И набежники громко захохотали, хлопая друг друга по плечам и звеня кольчугами.
А я так и не получил ответа на вопрос.
Но на выручку пришел Молчан:
– Будет тебе скакать, маленок! Не признал? Ох, богатым стану! Да что ты как неродной, Неждан? Иди сюда, дай обниму! Не видел тебя сколько лет. – И, чуя мою опаску, он добавил примирительно: – Подбрасывать больше не буду.
Я осторожно подошел к старому другу, косясь на гогочущих мужиков и все еще не до конца понимая, что здесь, чур возьми, происходит.
Рука Молчана оказалась по-прежнему крепкой и вполне реальной, и я расслабился, а потому уже было собрался напасть на старого знакомца с расспросами, но тут от самого входа раздался голос. Голос, от которого мигом притихли и веселые вояки неподалеку, и – о чудо – даже Молчан:
– Не сочти за грубость, очельник, но что забыл в этих краях ведун?
Я высунулся из-за массивного плеча друга и посмотрел на незнакомца. Нелегко было разглядеть его из сумрака амбара в слепящем солнечным светом проеме, но все же удалось кое-что различить. Был он кряжист и крепок, как и его подельники. Невысок, чуть ли не на две головы ниже Молчана, но это не делало его жалким или куцым. Явно из той породы людей, в коих сразу чувствовалась сила и
