чернокнижник… Зачем?
Девушка, уже приняв свой обычный облик, только пожала плечами.
– Мне то неведомо, любый мой. Блюдце посчитало это важным для тебя, вот и показало. Я лишь помогаю протягивать нить, но не знаю, куда ведет клубок. У Мары всегда должен быть Кощей, Неждан…
Лада замялась и добавила чуть погодя:
– А прошлого ты изгнал.
Она замолчала.
Молчал и я. Понимал, зачем показаны мне были вьюга, обрыв и одинокий человек на самом краю. Чернокнижник шел к своей цели и, кажется, моими, глупого ведуна, руками он достиг ее. Прежний Кощей низвергнут, трон у ног Мары пустует, и самое время было занять его. Что ж, водят меня все как хотят. Чернокнижник, Лихо, Ведающие. И я как кукла-плетенка на веревочке: тащат меня по пыли, куда рука дернет. Только вот веревочек много, каждая на себя тянет… Много ли?
Я замотал головой, гоня дурные мысли. Даже если и так, пошел бы я другой дорогой? Оставил бы любимую на вечную участь сопроводительницы мертвых в Лес? Безликой закопченной тварью в домовине серой бесконечность коротать? Вот и нечего размышлять! Ладу вызволили, а чьими заслугами – то дело заднее.
Постаравшись улыбнуться, я глянул на ведунку. Та, видимо тоже истратив немало волшбы, нашла в себе силы ответить мне взаимностью, и только теперь я приметил бледность ее губ и сошедший с щек обычный румянец.
Непросто давалась яжья наука.
Лада неуверенно поднялась, качнулась. Я было кинулся ей на помощь, но она лишь помотала головой.
– Не тревожься, любый. Устала. Завтра будем снова смотреть.
И, прочитав в моих глазах тревогу, добавила:
– Так надо, ведун!
* * *
И снова был день, полный дел насущных.
Мы с Ладой общались как ни в чем не бывало, ни разу не вспоминая о том, что показало блюдце нам прошлым вечером. Ни разу не упомянув, что оно может показать сегодня.
Горын, заимев на правах прошлого приспешника Лады уважение коловертыша Бяки, возлежал на пне с видом, достойным князя, и раздавал неуклюжему небыльнику поручения. По большей части они были совершенно бесполезные и дурацкие, но имели одну замечательную особенность: они занимали Горына. А это позволяло мне побыть вместе с Ладой в относительном уединении.
День шел своим чередом, но вечер близился неумолимо.
И вот уже мы вновь собрались за столом.
Позади остался ужин, приготовления, и сейчас мы замерли над блюдом, не решаясь начать.
– Что будет в этот раз? – почему-то шепотом спросил я и поднял глаза на Ладу.
Ведунка промолчала. Лицо ее было вновь сосредоточенно и серьезно. Она готовилась.
Выдохнув, я кивнул.
И покатилось яблочко по глиняной кромке, побежало, наворачивая круг за кругом.
Круг за кругом.
Дым.
Черные клубы лениво тянутся к серому небу. Будто тяжело им, густым, подниматься, покидать бренную землю. Хотя ничего больше там их не должно держать: нет больше радости, нет веселья. Жизни нет. Покидай, горький дым, те места, где ты родился. Совсем скоро догорят избы, истлеют остовы амбаров, остынут сиротливые ребра порушенных частоколов.
Нет, не хочет. Ползет низко над лесами, пока не приметит там, вдали, свою родню.
И так дальше, дальше, до самого горизонта, кажется, что до самого Хладного океяна клубятся над землей русской черные крылья пожарищ.
Идет ворог в родные края?
Нет! Он уже здесь.
Уже попирают сапоги иноземцев поля и дороги отеческих мест, роют землю копыта завоевателей, несется в воздухе речь незнакомая.
Я видел.
Они шли со многих сторон. Малыми ручейками просочившись через дозоры границ, сливались они сначала в реки, а после в бурные потоки. Множились, полнились. Вот-вот хлынет безудержное половодье врагов, захлестнет, поглотит все. До самой Невидали.
Нет, пока рано. Не время.
Ждут чего-то недруги, копят силы.
Они шли.
Я видел странных людей в черных длинных платьях. Людей с пустыми глазами и притворно добрыми лицами. И я чувствовал в них силу, незнакомую, чужую, чуждую. И кричала, извиваясь от боли, стрыга, и неслись в панике сквозь трясины дикие мавки, и издавал последний предсмертный треск пущевик, становясь просто трухлявой корягой.
Летят, тихо посвистывая, длинные удавки, блестят странным светом. Не вырваться нечисти, не сбежать. И выходят вперед маленькие люди, прячущие руки в широких рукавах… А в глазах их таятся страшные твари.
Я видел, как погружаются сияющие руки в сущность небыльников, превращая живое в мертвое, а мертвое в ничто. Не распадалась сущность Небыли, уходя искрой в природу, чтобы потом вновь явиться чем-то или же раствориться и напитать мир. Нет, просто часть Небыли пропадала.
Была – и нет.
И каждый раз мир становился чуть серее, бесцветнее.
И трусили неказистые лошадки людей в черных платьях рядом с закованными в сталь реками вражьих воинов.
Горели деревни, пылали остроги, впитывалась в землю человечья кровь.
Чахли леса, сохли болота, трескались, выветриваясь, камни, исчезали духи.
Я видел, как летели вестовые соколы, как спешили, не щадя коней, гонцы, разнося дурные вести. И стоял над землями русскими вой десятков, сотен боевых рогов, призывающих, голосящих: «Враг здесь!»
Собирались ополчения, шли из деревень юноши, снаряженные дедовскими копьями да топорами, стекались бойцы в княжьи уделы. Ехали конные дружины девиц-варяжек, неистовых воительниц, что считали себя наследницами былинных богатырш-поляниц. Шли по дорогам и тропам, кто по одному, а кто и толпой, хмурые мужики-ветераны, кто давно покинул службу ратную, решив доживать старость в мире да покое. Знать, не судьба.
Идут люди Руси Сказочной по зову князей вставать за себя да за родичей на защиту.
Виделись мне небольшие битвы передовых отрядов или же просто отчаянных сорвиголов, что решали сами выступить против иноземцев, виделись поля печальные, полные мертвецов. И парило, галдело воронье, чуя поживу. То-то пополнится Поле Бранное новыми мертвецами для бесконечных битв.
Быть беде.
Хотя отчего же «быть» – вот она, уже не то что в сенях – в горнице развалилась, ноги, в грязи измазанные, на лавку закинула. Не прогнать.
А еще виделось мне, будто в небе длань указующая шестипалая. Ткнет вниз пальцем сухим. То в одно место раз, то в другое. И там, где показала она, видел я людей в очельях приметных. Шли они, спешили, чувствовали: пора!
Ведуны.
Нет, не просто ведуны.
Братья и сестры.
Дюжина.
Летят вороны, быть беде…
Я отстранился от блюда и долго глядел, как яблочко, замедляя свое кружение, приближается к центру, кувыркается нелепо, замирает.
Проспал ты, ведун, горе великое. Пока в царство Кощея бегал туда-сюда, пока над долей своей слезы лил да себя искал, горе незаметно подкралось. За спиной
