местом, гиблым местом. А ты лучше меня знаешь, что́ страхи людские могут породить.
Я улыбнулся и придвинул к себе кувшин, который ведунка предусмотрительно оставила на столе. И покосился на притаившегося возле двери Горына: мол, мне ли не знать, как страх в чужих глазах велик.
– И чем порешили-то? Уж не прогнала ли ты чертика? – спросил я, подливая из кувшина в чарку густого, резко пахнущего травами настоя.
– Что ты, – замахала руками Лада, приняв мою шутку за чистую монету. – Поболтали-покумекали мы с рогатым, обиду его я разделила и поняла. И впрямь вышло недобро. Но сошлись на том, что придет Мякитка повиниться да проставится брагой. Чтобы смыть ссору. С тем и разошлись. Я то местным и передала в следующее утро, как они заявились. Наказала все сделать по уму, тогда и перестанет озоровать ичетик. Покивали ходоки, согласились…
Лада вдруг выхватила у меня чарку, глотнула и вновь рассмеялась:
– Решили они, Неждан, идти всей оравой к мостку. – Девица подлила себе еще. – Мол, чтобы черт точно не обидел молодчика, да и убедиться, что вражда закончена. Набрали крынки браги в откупную… Сам понимаешь, что случилось, да?
Я захохотал:
– Небось перепились все. Нашли что удумать. К ичетику, известному любителю залиться до красных глаз, толпой да с бражкой идти.
– Три дня без просыху, – тоже засмеялась Лада. – А потом еще неделю мне бабы местные на пенек заветный дохлых мышей подкидывали. Услужила, мол. Но ничего, обошлось. Быстро все улеглось, в русло прежнее вернулось.
* * *
Мы еще долго сидели за столом, говорили о разном.
Поделился я тем, как сходил проведать Баяна, что узнал, что уразумел. Говорил я без утайки, спокойно, но чувствовал, как тревожится ведунка, как хмурится красивое ее лицо. Поведал я и про Обряд, что задумывали Ведающие, и про уговор с Лихо, и про мое не к месту рождение. Не скрыл я, что оказался лишь пустышкой, чаркой без дна, потому и не таили от меня ничего: нечего было таить. Иногда Горын что-то поддакивал со своего насеста, и Лада слушала его. Я, зная, что они шушукались между собой сразу после моего прихода, хотел было разобидеться, но не смог. Было мне рядом с ведункой так спокойно, что ни перебранки с черепом, ни прошлые свары меня нынче не трогали.
– Думаю, Лада, что лишним я был, лишним и остался, – сказал я, помолчав. – Не стоит мне вылезать, лишний раз долю бередить. Коль дадено было в Обряде дюжину защитников земли русской, столько пусть и делают свое дело. Сама знаешь, что каждый раз дар матушки, чтоб ей пусто было, незнамо чем оборачивается. А какая сила у братьев да сестер моих? И если отмерено встать на страже двенадцати, то коль я рядом встану, то… не перебьет ли это хребет мирозданию? Не порушится ли все то, за что стоим?
Девушка пересела рядом со мной на лавку. Взяв мою руку в свои ладони, она крепко сжала их, заглянула мне в глаза и твердо, как могла только опытная ведунка, сказала:
– Не нам про такое думать, Нежданчик! Да и пустые это все мысли, от них не будет ни толку, ни покоя. Но вижу я, что раз так сложилось, значит, нужно такое. Надобно было, чтобы больше вас в Обряде было на одного. На тебя, Неждан. И значит, должен ты помочь своим братьям и сестрам! – Она придвинулась почти вплотную, почти коснулась моего лба своим очельем и шепнула: – Время ли сомнениям поддаваться, когда земля родная в беде?
– А в беде ли она, Русь наша? – с сомнением пробормотал я. И впрямь, убедили мы себя все, что грядет беда, что вот она – уже на пороге. Ведающие-отступники во главе со старым Баяном понарассказывали баек, и мы приняли это за истину. – Шел я деревнями да острогами, не слышал я про зло грядущее. Живут люди в мире, бед не знают.
Лада потемнела лицом, отвела глаза. Где-то в чаще завыл ночной ветер, зашелестел листвой, заскрипел ветвями. И оттого стало вдруг в избе нашей втройне теплее, роднее и уютнее.
Я вопросительно воззрился на девушку.
– Зря говоришь так, – негромко пробормотала она. – Веют злые ветра, чую я это ясно. Идет гибель с северных окраин, погань лютая. И то, что во мне осело от Пограничья, от яжьего знания, то ведает про беду. Чую зло, а что – то растолковать не могу. И не мор это, не лихорадка… Те по-другому пахнут, что ли. Враги.
– Да что ж наши люди, ворога не били, что ли? – искренне удивился я. – Не тот повод, чтобы обряды вершить да десятки лет к тому готовиться…
– Не зубоскаль, – резко оборвала меня Лада, и я, если честно, оторопел, потому как не замечал ранее за ней такого. Видать, серьезная была беда. – Не подводили тебя ранее Ведающие, нет повода и теперь им не верить! Так отчего ведешь ты себя как мальчишка?
Я не нашелся, что ответить.
Ведунка вздохнула:
– Спать пора. Утро вечера мудренее. Завтра в блюдечко смотреть будем, что в мире творится, прознавать. А сейчас – покой!
И она одним ловким движением погасила лучину.
За окном выл бродяга-ветер, раз за разом заводя тоскливую песню.
* * *
Следующий день прошел в трудах да быту.
Мы долго чинили покосившиеся плетни, нет-нет да и грозясь насадить Горына на одну из жердей и оставить там дозорным. Череп притворно обижался, но долго молчать не мог, а потому вновь и вновь начинал болтать без устали. Коловертыш, крутясь под ногами, больше мешался, однако я сам не замечал, как дело при нем ладилось. Видать, то и имела в виду Лада, говоря о помощи мелкого небыльника.
После мы топили баню (точнее, ту куцую пристройку за главной избой, которую я сначала принял за нужник), и я долго и с удовольствием отмывался от дорожной пыли, въевшейся за время странствий аж под кожу. И Лада, вновь увидев мои шрамы на спине, долго причитала и сокрушалась, охая ничуть не хуже сварливой женушки. Горын и в этот раз не преминул подлить масла в огонь, в красках расписав давнишнее уже мое злоключение в заброшенной бане. При этом он показательно не замечал, как я грожу ему кулаком из-за спины ведунки. Пообещав себе отомстить вредной черепушке, я отбрехался, что это все пустяки, и каждый сделал вид, что поверил другому.
Так незаметно свечерело, и мы вновь расположились в избе за столом. Зная любовь Лады к обрядам да мастерство ее, помноженное на таинства яги,
