А коль сам ухнул в трясину, так нечего на нечисть пенять. Под ноги смотреть надобно.
Хоть воздух вокруг и полнился дымкой, а все же ясно было, что до сумерек никак не меньше часов трех. Этого было более чем достаточно, чтобы выбраться на привычные тропы.
И впрямь, не минуло и получаса, как мы уже шагнули в сухую желтую пыль дороги. Выйдя из топи так же внезапно, как и угодили туда.
Остановившись у деревянного столбика-подорожника, я выругался.
– Диво какое-то, – хмыкнул я, оборачиваясь и долго глядя назад. – Проволокла нас тропинка, словно показать что хотела.
– Не знаю, Неждан, что там нам хотели показать, но, как говорил старый князь Евлей, сидючи в кустах после обильных пиров, «вышли, и ладно!».
Посмеявшись над недалекой шуткой Горына, мы двинулись дальше.
Путь наш лежал на полуночь. Под Вящеград.
Именно по тем краям, как уверял мой спутник, брел сейчас один из ведунов-лиходеев. Не решаясь говорить про то Горыну, про себя я именно так договорился называть дюжину своих братьев и сестер, детей Обряда. Все же была в этом доля истины: каждый из нас был дитем Лиха, каждый нес в себе частицу ее дара.
Вот и шли мы уже долгие долга. Как любят говорить сказители, стоптав три пары лаптей, загнав лучшего жеребца. Правда, лаптей я не носил, а с лошадьми у меня дружба не ладилась. Потому и бродил по миру пешком. Да и кто бродяжке-ведуну за просто так жеребца задарит? Особенно которого загнать можно. Нет, люди добрые, топайте-ка вы ножками.
Поначалу я не совсем понимал, как Горын сможет отыскать тех самых ведунов, а если выйдет такое, то отчего молчал про свои умения диковинные? И, не зная, как применить навыки черепа, я все думал, как сие сотворить. Даже попробовал кинуть его на дорогу, чтобы, мол, катился как клубок, путь показывал. В итоге Горын с криком «Я тебе что, колобок?» обозвал меня охальником и затребовал водрузить его обратно на посох. Что я послушно и выполнил. Череп дулся недолго. Совсем скоро он уже с важным видом зыркал по сторонам, что-то бормотал и потом сказал:
– Туда!
Да так уверенно, что я ни на миг не усомнился.
С тех пор мы так и блудили по миру. Порой Горын приказывал останавливаться и вновь повторял свои бормотания, принюхивания и страшные взгляды, после чего указывал нужную тропу. Я, больше веря слову Лады, нежели черепу, пожимал плечами и следовал вперед.
Мы должны были найти лиходеев.
Холмы сменялись полями, овраги – бурными реками. Мимо мелькали ветхие деревушки, шумные торжища, ощетинившиеся зубьями частоколов остроги, важные городища. И везде теперь мы ощущали повисшую в воздухе тревогу, немое напряжение. Близость беды. И вроде жили люди как до того, делами занимались, ремесло творили, рожали, умирали, ссорились да мирились, но теперь будто простерлась над всей Русью тень. Нависла, преградила путь солнцу ясному.
Я и сам порой поддавался этим чувствам, особенно в поселениях, но все же, имея цель, не позволял себе нынче кручиниться. Уверенный в том, что́ надобно делать.
Это будто бы давало мне сил, бодрило. Когда же мы миновали упомянутые недавно Горыном захолустные Сивляты, то я словно и сам почувствовал близость родной крови. Или же мне лишь казалось и я больше хотел поверить в такое. Ощущение было смутным, сродни тому, когда ты только «высматриваешь» скрытую нечисть, на самой кромке начинаешь видеть кружение Небыли. Но чувство силилось, росло, а потому, когда мы подходили к топям, что теперь оставили за спиной, я был твердо убежден: кто-то из лиходеев рядом.
И вот теперь, миновав столбик-подорожник и вновь поднимая под ногами клубы пыли, я бодро шел дальше. В задумке моей было добраться до следующего после Сивлят селения. Судя по вспаханным полям, и там и тут попадавшимся путевым меткам, недалече должна была показаться какая-нибудь деревушка. Мысленно предвкушая скорый отдых и, возможно, теплые харчи, я невольно припустил и даже стал мурлыкать под нос подслушанную когда-то припевку.
В моем деле добраться засветло да без приключений до обжитого места было редкой удачей. Вот и сейчас, когда дорога вильнула поворотом, ныряя за холм, я последовал по ней и остановился в растерянности.
Передо мной начинались топи…
– Так, – хмуро проворчал я. Настроение мое быстро портилось вместе с тем, как улетучивались грезы о доброй похлебке и относительно сухом сеновале. – Это как вообще?
– Еще одно болото, ведун. Так бывает, – подначил меня мой спутник, но, напоровшись на злой взгляд, счел за благо умолкнуть.
– Так бывает, – раздраженно вторил я, – если бы мы с тобой оказались где-то в землях волотов, под Ладославом или же в предместьях Хытрого острога. Вот где через шаг то озерцо, то болото, то трясина. Но никак не близ Вящеграда. Здесь не степи, конечно, но и не северные окраины.
Горын решил отмолчаться, а потому я не нашел ничего лучше, как витиевато выругаться, и, со злобой обстучав только обсохшие поршни о землю, двинулся через трясины…
Сумерки уже свалились с неба густым мутным покрывалом, когда мы все же вновь выбрались из трясин на дорогу. Порядком умаявшись, я, как только шагнул на более-менее сухую почву, скинул с себя котомку и долго дышал, втягивая прохладный вечерний воздух. Посох с притихшим Горыном я аккуратно примостил к столбику-дорожнику.
– Понатыкали, – злился я, отдышавшись. – Лучше бы указатели поставили или путевые камни.
– Не скажи, – подал голос задумчивый Горын, внимательно разглядывая деревянный истукан. – То сейчас эти столбики лишь мерой служат, а раньше, говорят, хранили они крупицы Небыли, служили, чтобы…
– Если и была в них когда-то сила нечистая, то вся повыветрилась! – оборвал я спутника. – По крайней мере, я не чую ничего. А себе я верю.
С этими словами я перекинул котомку через плечо, показавшуюся вдруг неимоверно тяжелой, схватил посох и двинулся прочь. Внутри меня все еще теплилась надежда добраться до деревни хотя бы к ночи.
Горын, клацая на навершии челюстью, задумчиво провожал взглядом скрывающийся позади столбик.
– Сам понимаешь, дело нечисто! – пробормотал Горын.
Я ничего не ответил, лишь смотрел вперед. Туда, где в ночи искрилось в мутной воде отражение звезд. Нарывы кочек, поросших травой, будто с издевкой услужливо освещала Луна, а коряги, выглядевшие в потемках как лапы чудищ, покачивались, зазывали: иди, ведун, иди! Что тебе еще одни топи? Пустяк.
Я скинул котомку и сел прямо на землю.
Еще несколько мгновений назад казалось, что вот уже вынырнет из-за поворота деревушка. Я будто даже слышал аромат каши, лай собак, вечерние перебранки девиц,
