Читаем без скачивания Я ничего не могу сделать - Елена Клещенко

– Да, очевидно, я ошибся в вас, – ледяным тоном произнес Ханс и сунул руку за пазуху, подражая пьяному полицейскому. Эффект был самый драматический.

– Нет! Нет, погодите, не надо, не надо, я что-нибудь придумаю! Я знаю, с кем поговорить!

– Так-то лучше. Бежать не советую: один раз вы уже бежали.

Головастик утерся ладонью и прищурил глаза, стараясь разглядеть его лицо.

– Говорите, вы человек Странника? Неужели он разочаровался в излучении? Поверил-таки Зефу и компании? Или все же… не разочаровался?

– Для вас это несущественно. Считайте меня шпионом Островной Империи, если вам от этого будет легче, – беззаботно сказал Ханс. – Всего наилучшего, господин Титу. До свидания.

Он вышел на просеку, левой рукой взялся за пуговицу на куртке, поворачивая «третий глаз» к фосфоресцирующему вечернему небу, пальцем правой выбил код возврата. Не оглядываясь, двинулся назад по шоссе, туда, где спрятал велосипед. До точки, откуда его могли забрать, было примерно три дня пути. Вернее, три ночи, имея в виду полицейские посты… Ах да, пистолет. Он вытащил оружие и бросил в кювет.

Ханс шел и прислушивался, не раздастся ли позади рев мотора, когда розовое чудище начнет выбираться из кустов. Но так ничего и не услышал.

Ханс Эшхольц. Хонти,

заповедный лес в восточной провинции

– Есть хочешь? – первым делом спросил его Каммерер.

– Очень хочу.

Здесь была не землянка, а настоящий охотничий домик, даже со спальней и ванной комнатой. Воды не было, зато имелась работающая электроплитка (каких только чудес не случается в зоне отчуждения). На тарелке, которую принес ему Каммерер, исходило умопомрачительным мясным запахом содержимое консервной банки, а в котелке настаивался лесной чай из трав.

– Чем питался, пока шел?

– Орехами, горными яблочками. С водой было плоховато.

– Пробираться к своему тайнику не решился?

– Нет. Он к югу от города, сильно не по пути.

– Молодец, – сказал Каммерер. – То есть молодец, что не решился. Все съел? Тогда послушай, пока чай стынет.

Он повернул до упора влево верньер настройки самого обычного местного радиоприемника и щелкнул неприметным рычажком на задней панели.

– …Из Малундарга передают. Вчера на обочине шоссе в сорока пяти километрах от города в собственном автомобиле был найден мертвым член правительственной комиссии по вопросам модернизации, доктор технических наук Вайре Титу. Обстоятельства кончины видного теоретика расследуются. И о погоде. Магнитные бури по-прежнему грозят побережью…

Максим снова щелкнул рычажком, останавливая запись.

– Он умер? – глупо спросил Ханс.

– Так говорит информационная программа Радио Хонти, – без улыбки ответил Максим. – Но когда ты уходил, Ривша еще был жив?

– Я же вам все рассказал! Посмотрите запись с «глаза», если не верите.

– Отвечай на вопрос, прогрессор.

– Да, он был жив. И я не превышал полномочий.

– Ясно. Не хмурься так сурово, тебя об этом еще будут спрашивать. Но я вполне верю в естественные причины. Шесть лет спустя получить «привет от Странника»… могу себе представить. В общем, глупая, нелепая смерть.

– Это плохо, что он умер?

– Если ты хочешь узнать, печалит ли меня кончина видного теоретика, – нет. Ругать тебя за то, что ты сделал… скажем так, не имею морального права. Но позволь заметить, что Головастик живой и до поры до времени не знающий о нас был бы полезнее. Куда практичней, как ты сам понимаешь, было бы отыскать его в столице и там передавать приветы… Кстати, шофер тебя видел?

– В тот раз – нет. Мог заметить, когда я шел к Кайтале, но это многие видели.

– Но ты оставил в машине отпечатки пальцев.

– Оставил. – Ханс еле удержался, чтобы не добавить дурацкое оправдание «у меня не было перчаток».

– Ладно. Что касается смерти Головастика… сделаем так, чтобы и это было хорошо.

Пояснять свою мысль Максим не пожелал. Молча налил себе чаю и затем спросил:

– Как ты сам оцениваешь свою работу, не считая последней акции?

– Семь баллов из десяти, – сразу ответил Ханс.

– Почему так скромно? Первый резидент в Хонти, продержался больше года, собрал достаточно информации. Теперь можем засылать хоть пятерых, ребята уже готовятся. Не говорю уже о моей просьбе, выполненной с блеском. Ты везучий, и это прекрасно.

– Так я же в итоге прокололся. Как полный идиот, на ментоскопировании. Таблетку принять забыл.

– Хм, не буду разубеждать. Что еще?

– Раскрылся перед Селунга, сломал легенду.

– Да. Но, похоже, девочка приняла тебя за кого-то другого. Надо будет выяснить, какие такие подпольщики-унионисты. Все ли они резистенты, вроде твоих приятелей из газеты, или там какие-то другие мотивы. Еще за что себе снизил?

Ханс тяжело вздохнул.

– Конкретно за то, что положил того полицейского, который стрелял в Шуффе. Применил прием субакса. Меня вся улица там запомнила. Наверняка кто-то опишет меня, скажет, что видел такого вместе с сестрой и братом саргами и их лоуки, чего доброго, еще и вспомнит, как Дарни со мной ушла. Я потерял самоконтроль. В деревне, во время диплома, и меня били, и других – я не срывался, а тут, из-за пса… За такое из Школы отчисляют.

– Если бы можно было переиграть этот эпизод, ты бы дал ему прицелиться, – полувопросительным тоном сказал Каммерер. Ханс ничего не ответил. – Стало быть, нечего страдать. Когда ты на него кинулся, вся улица на вас уже смотрела, от таких случаев никто не застрахован. Кстати, ты мне сейчас не поверишь, но этот момент – один из самых жирных плюсов твоей первой миссии. Следующий после встречи с Головастиком, я бы сказал. Знаешь почему?

– Даже не догадываюсь, – мрачно ответил Ханс. Насмехаться-то зачем?

– Потому что Шуффе – не пес, как ты выразился, а лоуки. Потому что запись с твоего «глаза» Раулингсон уже повез показывать голованам, и Раулингсон совершенно счастлив. Он называет это… сейчас вспомню… акт межвидового реципрокного альтруизма, вот так! В переводе на человеческий язык, это наш шанс объяснить голованам, что люди лучше, чем кажутся. Хоть они и сотрудничают с нами, и некоторые даже согласились участвовать в этой затее раулингсоновского дипломника, «Голован в Космосе»… что, не слышал? Ну неважно, потом. Факт тот, что большинство голованов относится к людям скорее неприязненно. А теперь они увидят, как человек бросается под пистолет, чтобы спасти жизнь лоуки. Голованы большие знатоки импульсивных реакций, они поймут, что ты не рассчитывал и не раздумывал. Это хорошо. Никакого взаимопонимания у нас с ними не выйдет, пока они называют нас… – Максим сложил губы дудочкой и воспроизвел ряд лающих звуков с подвываниями.

– Что это? – Ханс невольно улыбнулся.

– Первая фраза на их языке, которую я выучил. Как это обычно и бывает, грубое ругательство. В пересказе для школьников первой ступени означает примерно «ты двуногий беззубый глист». Может, благодаря тебе они решат, что мы не такие уж глисты.

– Это важно?

– Это важно, – серьезно ответил Максим. – Люди на юге зовут голованов «упырями» не из суеверия, там межвидовой конфликт. Ладно, хватит о голованах, пусть о них волнуются ксенологи. С нас достаточно Хонти.

– Да. Как вы думаете, Ривша говорил правду? Ну, когда утверждал, что из идейных соображений устроил это… эту мерзость?

– Думаю, полуправду, как обычно. Главной его целью было выжить и получше устроиться, а что касается лозунга… Повторить схему, реализованную в Стране Отцов, им не светило в любом случае, слишком много информации попало в прессу и на радио. Требовался нетривиальный ход. Плавающее время сеансов, излучатели в архитектурных сооружениях – и, конечно, оригинальная схема внушения. Вне критики ставятся не власти как таковые – вне критики ставится идея о бесполезности борьбы. Бесполезности, бессмысленности, нелепости. На эту идею работают телевидение, газеты, радио, кто-то по заданию, кто-то по зову сердца… массаракш, теперь многое становится понятным! Через некоторое время она уже не нуждается в логических обоснованиях, и любой, кто подвергает ее сомнению, интуитивно неприятен, он враг или урод. И уже необязательно устрашать слишком сильно, заполнять лагеря усомнившимися. Достаточно угрожающих телодвижений – оскалиться, изобразить замах… Не знаю, кто именно это придумал, Головастик или нет, но готов признать его авторство. Еще чаю будешь?

Травяной чай горчил и придавал бодрости, хотя бы на короткое время. Хонтийцы, думал Ханс, как думал все трое суток, пока шел ночными дорогами, пока лежал без сна в лесу. Веселые люди, легкие в общении, любители хорового пения и вкусной стряпни, не склонные к долгим препирательствам – жители Страны Отцов по сравнению с ними злобные зануды. Там, где серединный будет спорить до победного конца, хонтиец махнет рукой – какая разница, правда, неправда… Самое печальное в этой истории и есть то, что они улыбаются.