аккуратно, не валялась. Значит, открыли не в спешке. Не в панике. Спокойно. Осознанно.
Рядом – два бокала. Один – опрокинут на полу. Второй – на столе. Оба – из хрусталя. Оба – с остатками вина. В опрокинутом – чуть больше. В стоящем – меньше, но… с отпечатком губ.
Жюльен взял бокал со стола. Повертел в руках. Понюхал. Вино. Красное. Сухое. С лёгким… опиумным оттенком. Опиум. Без сомнения.
Он поставил бокал обратно. Подошёл к окну. Закрыто. Заперто изнутри. Никаких следов взлома. Никаких отпечатков. Только… пыль. Тонкая, почти невидимая. И на подоконнике – крошечный след помады. Алого цвета. Не её. У графини была тёмно-красная.
Интересно…
Он вернулся к телу. Опустился на колени. Осмотрел платье. Белое. Шёлк. Дорогое. На груди – пятно вина. Большое. Форма – как будто кто-то плеснул. Или… как будто она упала, держа бокал.
Он осторожно приподнял край платья. Никаких следов на коже. Никаких уколов. Никаких ссадин. Только… на левой лодыжке – тонкая полоска загара. Как будто она носила браслет. Или… цепочку. Но сейчас её не было.
Где она?
Он встал. Подошёл к туалетному столику. Расчёска. Пудра. Тушь. Помада – та самая, тёмно-красная. Лежала… сломанная. Капсула треснула пополам. Свежий излом. Как будто её сломали… в спешке? Или в гневе?
Он взял помаду. Повертел в руках. На дне – крошечная царапина. Не от ногтя. От… иглы? Или от булавки?
Странно…
Он поставил помаду обратно. Открыл ящик. Там – письма. Конверты. Фотографии. Одно фото – молодая графиня, с мужчиной в военной форме. Подпись: «Париж, 1921. Навсегда». Другое – она же, но старше, с Арманом де Вилье, на фоне яхты. Подпись: «Лазурный берег, 1934. Пока не надоест».
Жюльен усмехнулся. Женщина, которая знала цену словам.
Он закрыл ящик. Подошёл к кровати. Поднял подушку – там, где лежала записка, теперь была пустота. Он провёл рукой по матрасу. Ничего. Только… запах. Очень слабый. Не духов. Не вина. Чего-то… травянистого. Лаванды? Или… опиума?
Он нахмурился. Опиум? Здесь?
Он открыл шкаф. Платья. Шляпы. Перчатки. Всё аккуратно. Всё на своих местах. Только… одна вещь выбивалась из порядка. На полке – маленькая шкатулка. Деревянная. Инкрустированная. Заперта. Но… ключ торчал в замке. Как будто его забыли вынуть.
Жюльен открыл шкатулку.
Внутри – пачка долларов. Бриллиантовая брошь. И… письмо. Без конверта. Без подписи. Только одна фраза, написанная крупными, чуть дрожащими буквами:
«Если ты это читаешь – я уже мертва. Не ищи убийцу. Ищи того, кто знал, что я знаю.»
Жюльен медленно сложил письмо. Положил обратно. Закрыл шкатулку.
– Умная женщина, – прошептал он. – Очень умная.
В 12:00 он сидел в холле, с чашкой кофе и блокнотом, на котором аккуратно вывел:
Детали: – Сломанная ручка – в руке графини.– Царапина на дне – как от иглы.– Свежий порез на руке Антуана – как будто от того же пера.– Отпечаток алой помады – на подоконнике в номере графини.– Свежий скол на ногте графини – как будто царапала кого-то.– На лодыжке – след от браслета. Пропал.– В шкатулке – письмо: «Ищи того, кто знал, что я знаю».
Он закрыл блокнот. Посмотрел на Нил.
– Ты хочешь, чтобы я думал, что это он, – прошептал он. – Но ты ошибаешься. Потому что я… не думаю. Я вижу.
В 14:00 он постучал в номер Лейлы.
Она открыла дверь в платье цвета заката, с глазами, как у кошки, и губами, как у опасной женщины. В руках – бокал вина. Взгляд – как у танцовщицы, которая знает: её тело – оружие, а взгляд – приговор.
– Месье Бельфонтен, – сказала она. – Вы решили проверить, не прячу ли я труп в шкафу?
– Я решил проверить, не прячете ли вы… правду, – ответил он, входя.
Номер – роскошный. С зеркалами, с коврами, с духами, которые пахли как дорогой грех. На столе – пластинки. На кровати – шёлковая накидка. На туалетном столике – помада. Алого цвета. Та самая.
– Можно? – спросил Жюльен, подходя к столику.
– Конечно. Только не ломайте. Она дорогая.
Он взял помаду. Осмотрел. Капсула – целая. Никаких царапин. Никаких следов иглы. Только… оттенок. Тот самый алый. Как на зеркале в номере графини.
– Вы писали это? – спросил он, показывая фото зеркала.
– Нет. Я уже говорила. Это… не мой оттенок. Моя – темнее. Эта – слишком яркая. Как будто… подделка.
– А если это – намеренно?
Она замерла.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, что убийца – умный. Он знает: если оставить надпись с ошибкой – подозрение ляжет на того, кто должен был бы написать правильно. То есть – на вас. Или… на доктора.
– Вы думаете, это я?
– Я думаю, что вы – одна из двух, кто мог написать это. И у вас есть мотив. Очень сильный.
– Я не убивала её, – тихо сказала Лейла. – Да, я хотела. Каждый день. Но… я не сделала этого. Потому что знала: если она умрёт – все подумают, что это я. А я… не хочу в тюрьму. Я хочу… танцевать.
– Тогда почему вы написали в книге: «Пусть умрёт та, кто разрушила мою жизнь»?
Она замолчала. Потом – посмотрела на него.
– Потому что… я надеялась, что она сама умрёт. От болезни. От старости. От… совести. Я не хотела… убивать.
– А вчера? Вы были у неё?
– Да. Я убирала номер. Потом – ушла. Потом… вернулась. Забыла перчатки. Увидела… её. И его. Месье Дюбуа. Он стоял над ней. Плакал.
– Вы видели, как он её убил?
– Нет. Я ушла. Я испугалась.
– Почему не сказали сразу?
– Потому что… хотела, чтобы его повесили. За неё. За меня. За всё.
– А теперь?
– Теперь… я думаю, он не убивал. Убийцы… не плачут.
Жюльен кивнул. Достал блокнот. Написал:
Лейла – мотив: месть, разбитая мечта. Но… не убивала. Подозрение – снижено.
– Спасибо, – сказал он. – Иди. И… больше никому не говори.
Она кивнула. Вышла.
Жюльен остался один. Долго сидел. Думал.
Потом – достал блокнот. Написал:
Итог: – Все – лгут.– Все – скрывают.– Все – боятся.– Все – могли убить.– Но только один – сделал это.– И он… оставил след.– Амулет.– Сломанная ручка.– Алая помада.– Шприц.– Квитанция.– Дневник.– Письмо.– Всё – детали.– А когда все лгут – правда прячется в деталях.
Глава 8. Игра в нарды
Вечер в Каире опускался не как закат – как занавес в театре после трагедии. Воздух был тёплым, но с лёгкой дрожью – как будто пустыня знала,
