смертью ничего не кончается, а, наоборот, только начинается. «Смерть – это вода жизни, спрятанная в темноте».
О все, кто рожден! Когда смерть постучит в вашу дверь,
Не пугайтесь!
Смерть – второе рождение для тех, кто влюблен.
Так рождайтесь, рождайтесь!
Человек, говорил он, это не капля в океане, а океан в капле – «вселенная, таящаяся в теле длиной в полтора метра». На самом деле, люди уже сейчас живут в вечности и блаженстве, и только пыль, покрывающая нас на пути жизни, мешает нам это разглядеть.
Руми не связывал себя ни с какой религией и вообще ни с какими человеческими понятиями. Он писал, что даже с первым человеком – Адамом у него нет ничего общего.
О правоверные, себя утратил я среди людей.
Я чужд Христу, исламу чужд, не варвар и не иудей.
Я четырех начал лишен, не подчинен движенью сфер,
Мне чужды запад и восток, моря и горы – я ничей.
Живу вне четырех стихий, не раб ни неба, ни земли,
Я в нынешнем, я в прошлом дне – теку, меняясь, как ручей.
Ни ад, ни рай, ни этот мир, ни мир нездешний – не мои,
И мы с Адамом не в родстве – я не знавал эдемских дней.
Нет имени моим чертам, вне места и пространства я,
Ведь я – душа любой души, нет у меня души своей.
(Пер. Д. Самойлова)
Зато, не будучи никем и ничем, он является сразу всеми и всем:
Я – пылинка в солнечном луче и целое солнце.
Утренний туман и вечерний бриз.
Мачта, кормило, киль и кормчий
И риф, о который разбился корабль.
Дерево и попугай в его ветвях.
Молчание, мысль и голос.
Я – ось мирозданья и кольца галактик.
Я – все сущее и ничто.
Благодаря этой райской широте Руми избавился от любой предвзятости и ограниченности в отношении людей. Его двери были распахнуты для всех.
Приходите опять, пожалуйста, приходите опять.
Кто бы вы ни были,
Верующие, неверующие, еретики или язычники.
Даже если вы уже обещали сто раз
И сто раз нарушили обещание,
Эта дверь – не дверь безнадежности и уныния.
Эта дверь открыта для каждого,
Приходите, приходите, как есть.
Руми умер от лихорадки в возрасте 65 лет. Перед этим в окрестностях города прошло сильное землетрясение, и поэт шутил, что земля по нему изголодалась. После смерти его сын Султан Валад, основываясь на духовном авторитете и учении отца, основал братство «вертящихся дервишей», ставшее одним из самых известных суфийских орденов в исламе.
Саади
О том, насколько темным был XIII век в Маверранахре, можно судить по биографиям поэтов – вернее, по их отсутствию. Саади – еще один из стихотворцев, которому за неимением биографов пришлось самому свидетельствовать о себе. Если верить отрывкам из его стихов, в юности он вел сравнительно легкую и обеспеченную жизнь. Поэт учился в самом престижном медресе Востока – багдадской «Низамийя» – и пользовался покровительством ширазских атабеков. Но вторжение монголов разрушило его благополучие и отправило странствовать по свету, облачившись в рубище дервиша.
Саади, по его словам, посетил «все четыре части обитаемого света», побывал в Африке, Египте, Средней Азии и Афганистане, четырнадцать раз совершил паломничество в Мекку и дважды был в плену. Крестоносцы три года держали его в рабстве, заставляя копать оборонительные рвы, а выкупивший поэта купец заставил жениться на своей безобразной и склочной дочери, от которой он сбежал в Магриб. Странствующий стихотворец порой находил себе временных покровителей вроде эмира Тургала, с которым прожил несколько месяцев в Индии, но чаще был предоставлен самому себе и жил подачками или проповедями. Поздняя традиция рисует его «счастливым нищим», веселым мудрецом с котомкой за плечом, который проповедовал купцам в караван-сараях и читал стихи бродягам у костра.
Альтернатива. Поскольку отрывки из его книг можно толковать по-разному, биографию Саади иногда описывают иначе. В этой альтернативной версии он в 12 лет потерял отца и жил в бедности, жалуясь на сиротскую долю. После нашествия монголов ему пришлось бежать из Шираза, и только после долгих странствий он попал в Багдад, где каким-то образом устроился в «Низамийя», а потом, по неизвестным причинам, перешел в другую школу – «Мустансирийе». По окончании учебы он традиционно отправился в паломничество в Мекку и с тех пор беспрерывно странствовал в течение 30 лет в поисках не то хлеба, не то истины, не то новых впечатлений.
Вернувшись в Шираз после долгих скитаний, Саади поселился на окраине родного города и занялся литературным творчеством, осваивая накопленный им жизненный багаж. В течение двух лет вышли в свет две самых знаменитых его книги – «Бустан» («Плодовый сад») и «Гулистан» («Розовый сад»). Это были остроумные сборники притч и поучительных историй – что-то вроде гигантской энциклопедии «житейской мудрости», в которую Саади вложил все свое знание жизни и людей.
В обоих «Садах» он в легком и веселом стиле, перемешивая стихи и прозу, давал советы читателям, развлекал их, смеялся, подшучивал и растолковывал почти на пальцах, что такое благородство и порок и в чем состоит добродетельная жизнь. Почитателям Саади нравилось, что в его поучениях не было ничего отвлеченного: за каждым утверждением стояла реальная жизнь, примеры и случаи из собственного прошлого, поданные всегда кстати и описанные рукой мастера. «Жемчуг спасительных увещаний я нанизал на нитку прекрасного слога, – говорил сам автор, – а горькое снадобье правдивых наставлений приправил медом шутливых замечаний».
Сравнивая Саади и Руми, писавших примерно в одном стиле и на те же темы, легко заметить, насколько разными были два этих суфия-стихотворца (Саади принадлежал к суфийскому братству накшбанди). Если Руми, «крутясь» в танце, парил высоко в воздухе, то Саади обеими ногами крепко стоял на земле. Он обращался не столько к философам и мистикам, сколько к простым мусульманам, которым нужно было как-то выживать и преуспевать в жестоком мире, сохраняя чистоту сердца и мир в душе. «Мсти своим обидчикам», «льсти правителям», «будь добродетелен хотя бы внешне, если не можешь быть внутри» – Руми такие рекомендации показались бы, вероятно, слишком грубыми и приземленными. Но Саади и
