— Хорошо тебе говорить «не происходит»! — паниковал я, глотая таблетку. — У себя дома встретить собственного дубля, болтать с ним черт знает сколько времени, а ты говоришь — «ничего страшного»! Говорят, что появление двойника, это предвестник конца!
— О чем же вы говорили с ним так долго? Мне интересно, расскажи.
— Да не помню я! — я чуть ли не кричал. — Абсолютно! Как будто кто-то вырезал из памяти три часа времени! Я только и знаю, что мы обсуждали нечто важное, но вот что… Достоевщина какая-то. А потом еще вот это противное ощущение какого-то постороннего присутствия внутри…
— Ты, знаешь ли, на меня не ори. У тебя сейчас излишняя эмоциональность, что вместе с неспособностью контролировать свои мысли делается проблемой, когда человек сам становится зависимым от своих эмоций, чувств и мыслей, а не наоборот. В конце концов: кто в доме хозяин? Все эти сказочки про доппельгангера — двойника человека, появление которого предвещает смерть — обычное суеверие, и не бери себе в голову. Впрочем, даже в легендах, появление двойника не всегда значит гибель, хотя, как правило, встреча с двойником предвещает нечто не очень доброе. Но по поверьям ирландцев, если двойника увидеть с утра, то это событие предрекает долгую и хорошую жизнь.
— Но я-то не ирландец, и увидел я его не утром, а вечером, даже ночью, когда…
— Погоди! — вновь прервал меня Стив. — Поговорим серьезно и спокойно. Я немного занимался этим вопросом с чисто медицинской точки зрения. Так вот, из прошедших через мою приемную представителей творческой элиты шестеро признались, что перед появлением доппельгангера испытывали неосознанный и безотчетный страх. Из них пятеро в форме ночного кошмара, который одна из опрошенных напрямую связывает с последовавшей за этим смертью кого-то близкого, другая — в форме страшных детских фантазий, в которых ее родители заменялись чуждыми и какими-то недоброжелательными существами. Все остальные опрошенные встречали своих двойников в Темном Городе…
— Я никакой не представитель творческой элиты, да и безотчетного страха не испытывал. И я никогда не мог попадать в Темный Город, — уныло откомментировал я.
— Знаю. Ну и что с того? Ты не одинок, я вон тоже не могу, и нас таких — шестьдесят с чем-то процентов населения Земли. Не в этом дело. Мои коллеги считают, что внутренний мир человека можно узнать через его воображаемые видения. Вот в частности — через зеркало. Для меня зеркало — это не предмет, это символ, метафора. Можно сказать, что зеркало — символ контроля, оно говорит о том, каким человек видит окружающий мир. Властелин отражений, как звучит, а? Куда хочет, туда и повернет! И для меня тема Зеркала интересна прежде всего с этого ракурса. Можно сказать, что я осмысливаю два противоречивых утверждения: одно заключается в том, что мы сами являемся создателями своей судьбы, а второе гласит, что обстоятельства рулят нами и предопределяют наши помыслы. Понимаешь Пол, галлюцинации, а точнее сказать — псевдогаллюцинации, бывают не только у душевнобольных. Там они имеют очень большое значение, и сейчас нас не волнуют, поскольку ты практически здоров. Но иногда, при определенных условиях, у людей вполне психически благополучных, могут возникать подобные эффекты. Только при самом поверхностном расспросе пациента можно принять псевдогаллюцинаторные представления за настоящие галлюцинации, тем не менее, я убежден, что многое из того, что называют галлюцинациями, в сущности, принадлежит к псевдогаллюцинациям…
— Но у меня… — пытался я вставить свои возражения, но Стив продолжал вещать, как лектор перед аудиторией, и неважно, что аудитория эта состояла сейчас из меня одного. Стива уже понесло.
— …или к сновидениям. В сознании же самого субъекта, смешение этих двух родов субъективных ощущений, по крайней мере, в сфере зрения, положительно невозможно. Поэтому, имея, как в твоем случае, псевдогаллюцинацию зрения и слуха, субъект, в своем сознании, относится к ней совсем не так, как он отнесся бы к субъективному чувственному восприятию в том случае, если бы оно было только зрительной галлюцинацией…
— Слушай, а попроще никак не получится? — Похоже, таблетка начала действовать. Я успокоился, но совершенно перестал понимать Стива. — Профессор ты наш? Я сейчас не понимаю и половину того, что ты мне тут наговорил.
— Можно и попроще, — вздохнул Стив. — Вы вообще-то, что там принимали в этом своем клубе? А? Можешь передать образцы?
— Если бы! Нет, ничего нет. Какие еще образцы? Откуда? Только кровь свою могу сдать для анализа…
— Кровь сдай, — смиренно сказал Стив, — я прямо сейчас и распоряжусь. Еще мочу сдашь и пройдешь ряд процедур — мы тебя полностью обследуем, всесторонне. Полежишь у меня немного, отдохнешь. Ты мой друг, а друзей я лечу бесплатно — пущу тебя по программе Медикейт, платить ничего не придется. Но, думаю, что наркотиков или их метаболитов в твоем организме уже давно нет, все распалось и вывелось… Поищем следы, конечно, чем черт не шутит, но это так, для успокоения совести: сейчас такие быстрые препараты пошли, что все уходит в момент… Да, а твое ощущение постороннего присутствия в сознании, это просто небольшое расстройство, с этим мы умеем справляться легко и непринужденно.
Стив умолк, встал с кресла и подошел к окну. В отличие от меня, он не терпел ложных окон — все его окна были вполне настоящими. Такую роскошь он мог себе легко позволить — клиника стояла в лесу, и за стеклом круглый год зеленели сосны и ели.
Когда-то мы были неразлучной четверкой друзей-приятелей, абсолютно непохожих друг на друга парней — студентов Артакадемии им. Зураба Церетели. Медведеподобный, медлительный и спокойный Стив; энергичный, всегда что-то затевающий Алекс; флегматичный долговязый Ник и я — существо без определенного характера. Мы были бунтарями, протестовали сами не зная, против чего, лезли из кожи вон, только бы нас заметили, а власти нас не то что не замечали, а просто игнорировали или замалчивали. Но периодически наши действия запрещали официально, и это считалось крупным успехом. Вообще-то против наших акции никто ничего не имел, и запрещали так, на всякий случай, лишь бы чего не вышло. А мы продолжали «зажигать». Было всякое. Мы делали скандальные и модные выставки, организовывали какие-то дикие арт-проекты, сумасшедшие перфоменсы и акции, участвовали во флешмобах и студенческих беспорядках. Автостопом путешествовали по Европе и в трюме сухогруза пересекали океан. Неделями жили под отрытым небом или наоборот — болтались по каким-то сомнительным трущобам и притонам. С возрастом мы успокоились и занялись делом. Каждый — своим. Никто из тогдашних моих приятелей не стал ни художником, ни искусствоведом, ни арткритиком. Все, кроме Алекса, поступили потом в другие вузы, и компания практически развалилась. Время от времени мы перекидывались сообщениями и письмами, встречались, но с тех пор никогда и нигде не собрались все вместе — известно, что разные интересы не способствуют общению. Я и Ник — заделались юристами, правда — разного профиля; Стив стал врачом-психиатром; а Алекс — вообще непонятно кем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
