Мерри сообразила, что, поглощенная собственными мыслями, не услышала его шагов на мягкой траве. Вздрогнув, она решила держаться любезно, но холодно, тем более что, сидя на лошади, она имела некоторое преимущество, поскольку могла смотреть на собеседника сверху вниз и в этом положении было куда легче избежать объятий и поцелуев! Ему просто до нее не дотянуться!
Она слегка склонила голову и мило улыбнулась.
— Даже в здешних местах никто не одобрит незамужнюю леди, явившуюся с визитом к неженатому мужчине!
— Но считается вполне приличным, чтобы молодая дама выезжала на прогулку без сопровождения? — удивился он.
— Молодая дама? Разумеется, нет. Но я не подпадаю под эту категорию. Только самые ярые приверженцы этикета осмелились бы осудить вдову средних лет, разъезжающую по округе без охраны, — с преувеличенной вежливостью пояснила она.
Лорд Ратерфорд, поджав губы, пристально изучал ее. Амазонка цвета ржавчины была скорее удобной, чем элегантной, но хорошего покроя, и цвет выгодно оттенял, ее волосы, легкие пряди которых выбивались из-под маленького цилиндра. Муслиновый крахмальный галстук, безупречно белый, подпирал изящный подбородок, и, судя по виду башмаков, хозяйка постаралась придать им приличный вид. И хотя сквозь слой ваксы на коже виднелись царапины, очевидно, в свое время они немало стоили.
— Вдова средних лет, — медленно повторил он. — Похоже, мадам, вы напрашиваетесь на комплименты. Я еще не решил, делать ли вам это одолжение.
От его улыбки у Мерри голова пошла кругом. Теплая, заговорщическая, она просто требовала кокетливого ответа!
— Подумайте только, как ужасно с вашей стороны разочаровать меня! — усмехнулась она, прежде чем успела сообразить, стоит ли столь легкомысленно флиртовать с этим опасным человеком. — Вы должны понять, как мало комплиментов мне довелось услышать за всю свою жизнь!
— Что ж, если вы будете разгуливать в таком виде, как на балу, не стоит удивляться, — рассмеялся он. — И кстати, я намереваюсь выпытать у вас причины столь абсурдного маскарада. Вполне вероятно, что они — неотъемлемая часть головоломки, называемой Мерри Трелони.
Мерри снова ощутила укол тревоги. Неизвестно, до чего докопается этот человек, если сильно захочет.
— Никакой загадки, сэр. Просто обедневшая вдова, не имеющая средств на модные туалеты.
— Прошу прощения, мэм, но, по-моему, вы немного переигрываете. Только не оскорбляйте моих умственных способностей столь нелепыми объяснениями. Вы можете водить за нос соседей, но меня не так легко провести.
Мередит раздосадованно прикусила губу.
— Никак не могу понять, какое дело вам, милорд, до моей манеры одеваться.
— Строго говоря, это действительно не мое дело, — задумчиво согласился он, — но в последнее время меня одолевает скука, и охота за чужими тайнами меня немного развлечет.
— Весьма польщена, сэр, что оказалась достойной столь высокого внимания. Большая честь для меня услужить вашей светлости, — четко выговаривая каждое слово, бросила она, раздраженная спокойным высокомерием этого человека, мгновенно уничтожившим все благие намерения избежать недостойной перебранки.
— О нет, миледи, это вы оказываете мне честь, — с поклонном заверил Ратерфорд.
— Уверена, что вам скоро это прискучит, сэр, — хищно усмехнулась Мерри. — Секреты провинциальных городков не могут возместить вам отсутствие роскоши и комфорта, к которым вы, должно быть, привыкли. Разумеется, вы слышали сказку о принцессе и горошине? Я всегда вспоминаю о ней, когда представляю, как вы вертитесь и мечетесь по кровати Мэтью Мэллори.
Укол, похоже, попал не в бровь, а в глаз, и Мерри неожиданно обрадовалась тому, что так и не спешилась. Лицо лорда Ратерфорда зловеще окаменело, а серые глаза стали холодными, как зимнее море.
— Не нахожу ваше сравнение забавным. Кажется, у вас вошло в привычку делать столь… неуместные замечания. Впредь я советовал бы вам придержать язык.
Мередит решила, что не собирается терпеть ни унижения, ни нотации, хотя какой-то внутренний голос предостерегал ее от опрометчивых поступков.
— Лорд Ратерфорд, вы, вероятно, находите наши нелепые обычаи довольно забавными, но вряд ли сможете пережить тяготы корнуольской зимы.
Она даже не дала себе труда скрыть издевательский смех. Ни один лондонский щеголь не вынесет здесь и недели, когда дороги становятся непроходимыми, море бушует под безжалостными порывами ветра, с ревом набрасываясь на замерзший песок, а люди сидят по домам, боясь нос высунуть на улицу. В такое время никто не ездит в гости, почти не дают балов и даже священнику приходится читать воскресную проповедь перед пустыми скамьями.
— Вам нравится считать меня столь жалким созданием, мадам? Заверяю вас, что мне пришлось встретиться с куда большими трудностями, чем самая суровая корнуольская зима, — сухо заверил он.
Горечь еще усугублялась сознанием того, что он похож на школьника, обвиненного в трусости и пытающегося оправдаться. Ему совсем не хотелось хвастаться армейской карьерой или исповедоваться в своей потере, и вдруг он обнаружил, что почти готов поведать правду этому дерзкому, язвительному созданию, которое, кажется, находит удовольствие в том, чтобы его дразнить, и уж поэтому крайне нуждается в уроке хороших манер.
— Я должен распрощаться с вами. Слишком много дел требуют моего внимания, — заявил он и, коротко поклонившись, вошел в ворота.
Кто-то из садовников обратился к нему с вопросом, и он так ни разу и не оглянулся на Мерри, которая повернула на дорогу, ведущую к дому. Как ни странно, сегодняшняя легкая победа совсем не принесла ей удовлетворения.
Несколько часов спустя Уолтер с отчаянием взирал на мрачное лицо полковника. Денщик так надеялся, что поездка в Корнуолл наконец совершила чудо, вернув полковнику прежнее жизнелюбие но сейчас его светлость угрюмо уставился куда-то в камин, поднося к губам бокал с портвейном, четвертый по счету. Нет, полковник умел пить, ничего не скажешь. Никто не мог по виду сказать, что он пьян, только глаза темнели и теряли всякую выразительность. Но портвейн, вместо того чтобы прогнать тоску, только ухудшил положение. Простой обед, приготовленный Мартой Перри, остывал на буфете, а Уолтер слишком ценил свою голову, чтобы рисковать этим своим самым драгоценным достоянием, предложив полковнику поесть.
— Тебе что, больше нечего делать, Уолтер, кроме как стоять и вздыхать подобно девственнице в канун дня святой Агнессы? — рявкнул Ратерфорд.
— Прошу прощения, сэр, — без всякого выражения ответил Уолтер, не двигаясь с места, и полковник, казалось, снова забыл о его присутствии.
