с голландцами и англичанами, закрыло для европейских кораблей допуск во все китайские морские порты, кроме Гуанчжоу (Кантона). Маньчжурская династия Цин продолжила эту политику. После того как маньчжуры укрепили свою власть в Китае и перестали нуждаться в поддержке, а скорее, в благожелательном отношении господствующих в Южных морях европейских держав, цинский двор ввел ограничения на въезд иностранцев, закрыл большинство христианских церквей, запретил проповедь христианства, выслал из страны почти всех миссионеров, а в 1757 г. запретил иностранную торговлю во всех портах, кроме Гуанчжоу, где торговые операции с европейцами могло вести лишь купеческое объединение «Кохонг» (
гунхан), находившееся под контролем властей.
Став в 1637 г. вассалом маньчжурской империи Цин, Корея вступила на путь даже более жесткой изоляции, нежели Китай и Япония. Корейцам под страхом смертной казни не разрешалось покидать пределы страны, иностранным судам было запрещено приближаться к корейским берегам, на побережье были расставлены гарнизоны и военные караулы, торговля велась только с Китаем и Японией в определенные сроки и в строго ограниченных местах. Хотя политика индокитайских государств не была столь последовательной (на протяжении XVI–XVIII вв. в Сиаме, Бирме, Аракане, Камбодже, Вьетнаме спорадически возникали европейские фактории, велась проповедь христианства, действовали наемники и авантюристы), тем не менее, к концу периода общее направление политики этих стран было по существу таким же, как и у дальневосточных правительств.
Вариантом такой модели может служить борьба против попыток португальских и испанских авантюристов закрепиться в странах Востока, преимущественно в государствах Индокитайского полуострова. Иногда эти люди получали поддержку испанских или португальских наместников и губернаторов на Востоке, чаще же они действовали на свой страх и риск. Так, в 1596–1599 гг. португалец Дьогу Велоза и испанец Блас Руис попытались (при поддержке генерал-губернатора Манилы) утвердиться при дворе камбоджийских королей Тюнг Прея и Бар Реатеа II, но потерпели неудачу. В 1599 г. португальский авантюрист Филипп ди Бриту, служивший правителю Аракана, захватил порт Танхлин (Сириам) в Нижней (Южной) Бирме и провозгласил себя королем. Время хозяйничанья де Бриту в Сириаме сохранилось в памяти народа как одна из самых трагических страниц бирманской истории. Когда в 1615 г. правитель Бирмы Анаупхелун двинулся на Сириам, против ди Бриту поднялось население его королевства, и португальская авантюра бесславно закончилась. Одновременно Себастьян Тибан, португальский пират, провозгласил себя королем араканского острова Сандвип (1609 г.). Пользуясь поддержкой вице-короля Гоа, Тибан и его пираты грабили побережья Аракана и Бенгалии, но в 1617 г. о-в Сандвип был захвачен араканцами, а в 1664 г. могольский наместник Бенгалии покончил с португальскими пиратами и работорговцами, обосновавшимися в дельте Ганга.
В XVII в. Сиам, занимавший важное место в торговле ЮВА, подвергся нажиму европейских Ост-Индских компаний. После столкновения с голландцами и англичанами и изгнания французов (1688 г.), навязавших Сиаму договор, который ставил страну под контроль Франции, новая династия закрыла страну для европейцев, причем это было сделано не путем издания каких-либо специальных указов (как в странах Дальнего Востока), а сознательным отказом от активной внешнеторговой политики, что привело к падению значения столицы Сиама Аютии как крупного международного рынка.
Примерно так же сложилась ситуация в Бирме во второй половине XVIII в., когда после ликвидации монского государства Пегу на юге и объединения страны под властью династии Конбаун были ликвидированы английские и французские фактории и двор Авы (столицы Бирмы) прекратил сношения с европейцами.
И наконец, третья модель реакции на контакты с европейцами представлена восточными обществами, которые, в принципе придерживаясь политики самоизоляции, оказались вынужденными достаточно активно контактировать с иностранцами (или быть заинтересованными в таких контактах). Самый яркий пример в ту эпоху — Османская империя, в меньшей степени — Иран.
На начальном этапе колониальных контактов военно-политическое воздействие Запада на страны Востока было довольно ограниченным. Роль торговых факторий в этом отношении была незначительной. Европейские торговые агенты обычно поддерживали слабые контакты с местным населением. Эти контакты ограничивались купеческой средой, которая, как и феодалы, занятые в торговле, воспринимала европейских торговцев как малообразованных, плохо воспитанных и бедных людей. Значительным было влияние католических миссионеров. Но оно зависело от менявшейся (иногда по прихоти) политики местных правителей, а в исламских районах практически было обречено на неудачу. Несомненное воздействие оказывала европейская военная техника, но европейская военная организация в большинстве стран Востока стала использоваться лишь к концу рассматриваемого периода (Османская империя, сипаи в Индии, голландские формирования из местного населения на Яве, Амбоне и т. д.).
Определенное влияние на образованную верхушку местных обществ начало оказывать знакомство с европейскими достижениями в области естественных наук, но говорить приходится скорее именно о знакомстве с отдельными сторонами и артефактами, нежели о систематическом изучении.
Культурно-психологическое воздействие раннеколониальной эпохи на жизнь восточных обществ в целом оставалось незначительным, учитывая, что даже в анклавах (Мадрас, Калькутта, Батавия, Гоа, Малакка, Макао) немногочисленные европейцы в общем мало контактировали с местным населением, которое оставалось вне воздействия западной культуры и ее системы ценностей. Большинство таких анклавов представляло собой изолированные крепости. Типичный пример — португальская (а затем голландская) Малакка. Захватив в 1511 г. город, португальцы построили там форт и другие здания и обнесли их каменной стеной с бастионами. В крепости жили португальские чиновники с семьями и находился гарнизон. Местное и метисное население жило в пригородах. Даже несмотря на распространение и поощрение браков португальцев с местными женщинами, христиан в Малакке и ее пригородах насчитывалось не более 6,5 тыс. из 20–30 тыс. жителей.
Такая же ситуация сохранялась и при голландцах, сменивших в 1641 г. португальцев, с той лишь разницей, что европейское население сократилось вследствие того, что Малакка утратила значение мирового порта, оставшись крепостью в проливах и центром торговли голландцев с султанатами Малаккского полуострова и северной Суматры. Характерным примером европейской колонии не просто крепостного, а административно-торгово-крепостного типа была голландская Батавия XVII–XVIII вв. — центр владений НОИК.
Среди европейского населения Батавии различались две группы: служащие Компании и «свободные горожане». Если принять во внимание, что большинство голландцев (а они составляли основу европейского населения Батавии) устремлялось на Восток с одним лишь желанием — разбогатеть и что в массе своей эти люди представляли собой отнюдь не лучшую и интеллигентную часть голландского общества, то неудивительно, что из них формировались нувориши с соответствующими наклонностями. Косность, презрение к местному населению, привычка жить в роскоши, пренебрежение образованием и культурными ценностями характеризовали осевших в Батавии бывших служащих Компании, ставших «свободными горожанами». Поскольку Компания запрещала им заниматься частной торговлей и предпринимательством, они устремлялись в откупа и ростовщичество — занятия, не способствующие совершенствованию человеческой натуры.
«Свободные искусства» были в Батавии не в почете. Когда Корнелис Сюйхофф, зять великого Рембрандта, потеряв надежду прокормить себя живописью, занялся ремеслом, он
