сразу: Максим собирался выходить на пары и как раз был занят увлекательным процессом завязывания галстука.
– Ты обещал держать своих на коротком поводке! – рявкнул Алексей без приветствия.
Меншиков посторонился, рассчитывая, что визави войдет, но Ермаков не стал переступать порога.
– Я разберусь, – выдержав взгляд незваного посетителя, ответил Максим.
– Ты должен был разобраться до того, как это произошло, – заметил Алексей.
Меншиков склонил голову набок:
– Чего ты от меня хочешь? – спросил он. – Я не контролирую детей чужих родов.
– Ты вообще ничего не контролируешь. Даже свою жизнь, – прошипел Ермаков так тихо, чтобы услышал только Максим.
А затем добавил уже в полный голос:
– Я аннулирую наши договоренности. Твои люди переступили черту, Максимилиан. Если ты думаешь, что мы просто молча проглотим это, потому что хорошо воспитаны – ты ошибаешься.
Ермаков развернулся на каблуках и ушел. А Меншиков с тоской подумал, что, если бы Долгорукова можно было убить дважды – он бы сам это сделал.
Императорский Московский Университет, кабинет ректора
Борис Леонидович Шмелев был классическим слугой двух господ. Лучше всего его можно было охарактеризовать прекрасной фразой «и нашим, и вашим».
Он довольно сносно выполнял свои обязанности ректора, но только по той простой причине, что до этого уже вдоволь наворовался. Вполне неплохо справлялся с такой разношерстной молодежью в одном замкнутом пространстве, но благоволил всем вольнодумцам: и студентам, и преподавателям. Старался держать университет в приличном виде, но и себя не обижал.
В общем, ничем не отличался от обычного человека, разве что, будучи боярином, в глубине души и иногда в определенных кругах вслух был убежден, что простолюдинов стоило бы обучать отдельно. Где-нибудь за колючей проволокой, чтоб не портили учебный процесс детям уважаемых родов.
Но думал и говорил он это так, скорее для поддержания образа. И в страшном кошмаре бы уважаемому ректору не приснилось, что в его смену выгнанный из рода бывший княжич убьет педагога, затем нападет на безымянного безродного пацана, да еще и погибнет в процессе.
Но случилось, что случилось. И теперь перед ректором опять развалился в кресле мужчина, одно присутствие которого вызывало у Шмелева нервную чесотку.
– Как же так получилось, Борис Леонидович, – покачал головой Лютый. – Вроде бы столько денег вам выделяют на систему безопасности, а элементарная сигнализация нормально не сработала.
– Так полигон же… – промямлил ректор.
– Так для этого есть же чувствительные датчики, – нехорошо оскалился силовик. – Которых, кстати, у вас почему-то не обнаружилось.
– Даже не знаю, как так получилось… – еще тише произнес Шмелев.
– Ну, думаю, вы что-нибудь вспомните по этому поводу, – ответил Лютый. – Потому что его величество обязательно спросит.
– Когда? – сдавленно пискнул Борис Леонидович.
– Ну… – гость демонстративно глянул на наручные часы. – С учетом пробок, думаю, где-нибудь через час.
Ректор бы с удовольствием упал в обморок или изобразил гипертонический криз, но был уверен – силовика это не проймет. Лютый его просто закинет на плечо и оттащит в Кремль. А то, может, и не станет на плечо закидывать, а просто за ноги отволочет. С них, этих узколобых солдафонов, станется бить головой умнейшего человека о твердые предметы по пути…
Императорский Московский Университет, общежитиеИван Романов
Цесаревич о новостях узнал из внутреннего чата юной Императорской фракции.
Где-то в пятом часу утра Алмаз Юсупов, возвращавшийся с рандеву с какой-то девицей, застал медперсонал, полицейских, силовиков, оцепление – и все это на территории университета.
Если быть точнее – на полигоне.
Включив животное обаяние на максимум, татарский княжич без особого труда вызнал у женской половины персонала, чего же все тут суетятся. А выяснив – попытался поставить всех на уши.
Так что, пролистав ленту сообщений, Иван принялся быстро собираться. Он знал, как работает протокол, и знал, что на другом конце веревочки люди Долгорукова уже пытаются закопать Мирного живьем чисто из запоздалой отеческой любви к бесполезному сыну.
Поэтому, когда мобильник зазвонил, цесаревич почувствовал смесь раздражения с гневом. Звонок был крайне не вовремя, но не ответить было нельзя.
– Да? – сухо произнес Иван, застегивая манжеты рубашки.
– Ты что-нибудь знаешь об Александре Мирном?
– Знаю, – усмехнулся цесаревич.
– Да? Хорошее, плохое?
– Он меня из-под пули на днях выдернул. Это как: хорошее или плохое?
Повисла небольшая пауза, а потом трубка рявкнула:
– В Кремль, живо!
Иван усмехнулся в ответ:
– Как скажешь, отец.
Глава 10
Москва, Кремль,
император Дмитрий Алексеевич Романов
Дмитрию Алексеевичу Романову было чуть за сорок. Высокий, светловолосый, с характерным романовским профилем и тяжелым характером. Последнее для правителя такой огромной и богатой страны было больше плюсом, чем минусом.
Будучи человеком хорошо образованным и получившим императорскую корону в зрелом возрасте, Дмитрий Алексеевич правил твердой рукой. Нельзя сказать, что страна досталась ему в каком-то потрепанном состоянии, но новые вызовы времени требовали новых, а главное, оперативных решений.
Прорывные компьютерные технологии, цифровизация, продвигающаяся семимильными шагами по миру, вечно голодные до русской землицы соседи – все это перманентно держало императора в тонусе. Тот, кто хоть раз управлял чем-то сложнее стажера с авторучкой, прекрасно понимал, как это – когда каждый отдельно взятый административный субъект является предметом особенно отвратительной мигрени.
Где-то вечно воровали, сажай их или не сажай. Где-то земля одновременно тонула и горела в разных концах территории, и персонала не хватало: можно было либо тушить горящих, либо вылавливать тонущих. Где-то просто не было ничего, кроме вечной мерзлоты и отсутствия какой-либо связи.
В общем, каждый кусочек земли русской был особенный и требовал особенного к себе отношения. А лучше – инвестиционных денег.
А потому его императорское величество частенько срывался в поездки по империи, чтобы нагрянуть максимально неожиданно на голову своим подчиненным. Ведь у нас как зачастую бывает? Едет императорский кортеж, а за километр перед ним новый асфальт на дорогу кладут и газон красят. А если же император приезжает внезапно, тут никакие перформансы не помогут – сразу видно, что вместо асфальтированной магистрали – грунтовка, в деревнях ни медпункта, ни телефона, а в городах половина фонарей выкручена то ли из соображений экономии, то ли на продажу.
И вот, возвращаясь из очередной внеплановой поездки, Его Величество вместо того, чтобы принять ванну, помять очередную сочную фаворитку или просто тупо поспать, должен был разбираться в каком-то мелком аристократическом сраче.
По крайней мере, так ему показалось в первом приближении.
Во втором же император понял, что это не мелкий срач, которым любят перебрасываться меж собой аристократы не реже раза в квартал, а убийство, тянущее на полноценную войну родов.
Где-то после этой мысли последние надежды на сон испарились, и его
