По натуре она была жизнерадостна и ласкова со всеми, кто не причинял ей вред, да и на вред обладала довольно короткой памятью. Попав в негу, она сумела быстро забыть голодные годы и беспросветный труд, унижения и насилие, которым ее подвергали предыдущие хозяева. Она наслаждалась настоящим моментом и, хотя частенько задумывалась о будущем, предпочитала верить в лучшее.
Она прошла в свой будуар, выгнала служанок, еще немного посидела у зеркала, прислушиваясь к тишине, потом оглядела каждый вход — не подслушивает ли кто, — после чего достала из сундука шкатулку. Это было настоящее произведение искусства, вещица, с потрясающим умением и вкусом выточенная из оникса, скомпонованного с горным хрусталем, и окованная тонким серебряным узором. Ирлина осторожно открыла ее — внутри было много украшений — и тех, которым бы место в отдельных, выстланных бархатом футлярах, и предметов попроще, вроде простеньких тонких золотых браслетов на запястье, — засунула пальцы вглубь и вынула бабочку, выполненную из золотой проволоки. В украшение были вставлены три небольших рубина редкого, багряно-бурого сорта, они искрились полированными гранями и иногда вспыхивали затаенным внутренним огнем. Несколько мгновений женщина рассматривала бабочку, а потом внезапно подбросила ее в воздух.
Золотое насекомое взлетело, перевернулось в воздухе на уровне глаз Ирлины, а потом зависло, развернуло крылышки и заискрилось. Как всегда, в глазах женщины зарябило, она непроизвольно зажмурилась, а когда открыла глаза, на нее уже смотрел мрачный Вален Рутао Седьмой.
— Ну? — спросил он вместо приветствия. — Как император?
Ирлина торопливо кивнула.
— Он здоров. С ним все в порядке.
— О чем он говорил?
— Его уговаривают кого-нибудь усыновить. Кого-нибудь из знати, насколько я поняла.
— Так, — медленно протянул маг. — Кто уговаривает?
— Я не знаю…
— Так. А что он?
— Он не хочет. Он не хочет давать знати больше власти, насколько я поняла. Он боится, что они будут ссориться.
— Хорошо. — Маг повеселел. — Правильно делает, что не хочет. Кому он собирается отдать предпочтение?
— Не знаю. Он не говорил.
— Ты могла бы выспросить.
— Он считает, что мне не стоит это все знать.
— Хм… Ладно. Значит, говоришь, он чувствует себя хорошо? В следующий раз, когда он будет спать у тебя, достанешь серебряную булавку, которую я тебе дал, и уколешь его.
— Но…
— Что такое? — Вален нахмурился.
Ирлина испуганно смотрела на него.
— Вы хотите, чтоб император умер?
— Он так и так умрет. Мне нужно, чтоб он умер тогда, когда будет удобно мне. Но эта булавка его не умертвит, не бойся. Еще не время.
— И мне придется колоть его другой булавкой? Тоже мне?
— А кому еще?
Женщина содрогнулась.
— Я не хочу.
Вален сузил глаза и некоторое время разглядывал ее, как мог бы рассматривать наколотую на иглу бабочку. Ирлина то краснела, то бледнела.
— Так, — сказал маг. — Начинается. Ты забыла, что я тебе говорил? Ты забыла, что когда он умрет, а это может случиться очень скоро, причем само по себе, без чьей-то помощи, ты останешься без гроша? Или ты думаешь, за тобой сохранятся все привилегии?
— Он любит меня.
— Он любит тебя, пока он жив. И защищает тебя, только пока жив. Пусть тебя не обманывает его вид, он уже в возрасте. Причем в таком, в каком умирают даже представители Династии.
Опустив голову, она слушала собеседника.
— Он обещал меня обеспечить, — проговорила она тихо.
Вален расхохотался.
— Разумеется. Но не забывай, что когда он умрет, защиты у тебя не будет. И если кто-нибудь не позаботится о тебе, ты можешь пострадать. И пострадаешь скорее всего, малышка. Подумай еще вот о чем — твоих детей могут убрать на всякий случай, чтоб потом не пытались претендовать на трон. — Женщина испуганно ахнула, и он продолжал: — Мало ли что кому может показаться. И ты, и они слишком близки к трону, чтоб это не стало рискованно. А я обещаю тебе защиту. И, — он поколебался, — что ты скажешь насчет титула? Ну, например, для старшего? Это и тебя, и их защитит.
Ирлина встрепенулась и посмотрела на мага с надеждой. А он, пожав плечами, констатировал:
— Это будет только в том случае, если ты будешь делать то, что я скажу, и так, как скажу. Ты меня поняла?
— Да, — прошептала она.
— И не полагайся уж слишком на любовь правителя. Она может иссякнуть очень быстро, и тогда… Ты должна понимать это. Я обещал тебе защиту, но, как понимаешь, только на определенных условиях. Ясно?
— Да.
— Делай, как я сказал.
Зрение женщины снова заволокло дымкой, и облик Рутао исчез для нее. Ирлина положила голову на руки и заплакала.
Впрочем, плакала она недолго, скоро другие заботы привлекли ее внимание — даже имея несколько десятков служанок, она, мать пятерых детей, была весьма занятой женщиной, ведь каждое чадо требовало ее внимания, в особенности младшие. Ирлина пообещала самой себе подумать над услышанным попозже, хотя в самой глубине своего сознания знала, что все равно ничего не придумает и сделает так, как ей велел маг.
Да и сам Вален Рутао в этом нисколько не сомневался. Он знал, что любимая наложница императора не слишком умна, ни смелостью, ни склонностью к рискованной игре не отличается. Она понимает, конечно, что ее благосостояние зиждется лишь на милостях правителя и его желании видеть ее рядом с собой. А когда господина не станет, она превратится обратно в бесправную и беззащитную женщину, какой была до того, как попала к Вему, до того, как он купил ее, освободил и пригрел. А значит, надо думать о будущем, поскольку существующее положение может измениться в любой момент. И Ирлина скорее всего предпочтет твердую уверенность призрачной возможности. К тому же она так привыкла повиноваться…
Маг встал из-за стола, за которым сидел, когда она позвала его, снял перстень, связанный неведомыми непосвященным способами с золотой бабочкой, и покосился на своего ученика. Это был не Эрденхарт Хабель, учившийся у него время от времени, и не другой столь же непостоянный или случайный человек, а молодой маг, который сопутствовал Валену уже многие годы, стал когда-то одним из его первых учеников и постепенно превратился в наперсника, секретаря и помощника. Звали его Маддис, был он родом с юга, из Илоса, большого торгового города, второго, родового, имени не носил, что всецело свидетельствовало о его не просто плебейском, а крайне низком происхождении. Третье, семейное, имя — Огереда — у него имелось, и он носил его с гордостью, которая для стороннего человека, пожалуй, осталась бы непонятной, ведь о высоком происхождении это имя не говорило. Из его звучания становилось ясно только то, что Маддис был сыном некоего Огера, причем скорее всего бродяги, чужестранца, а то и вовсе бывшего раба.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
