таких же сугробах, которые ещё несколько часов назад мерила короткими уггами. Тут же стало несколько неловко и вместе с тем приятно тепло в груди от того, что Булат, вот так легко, не прося ничего взамен (пока что!), ради прихоти не просто чужого, а её ребёнка, вышел из дома в стужу, только бы Лёвик не переживал и не расстраивался. Он ведь был совершенно не обязан и не должен этого делать, впрочем как и всё остальное, что сделал для них сегодня, но всё равно шёл и делал. Данный факт подкупал, располагал и без жалости путал её ещё сильнее.
— Зайчик, как только дядя Булат вернётся не забудь его поблагодарить, хорошо? — напомнила сыну о правилах приличия, пока он с нетерпением ждал возвращения хозяина дома с улицы. — Он нам очень помогает.
— Конечно! Дядя Булат такой доблый, да, мам? И клутой!
— Да, добрый, крутой и…
…и по её памяти, вообще, лучше всех, что уж тут.
Девушка вздохнула и, взяв кружку с фруктово-ягодным чаем, заваренным, судя по наличию молока в чашках мужчин, специально для неё, с наслаждением сделала глоток.
— Идёт! Идёт! Идёт! — воскликнул Лев, разглядев во всём том же окне возвращающегося обратно Сабурова.
Не вытерпев, помчался в коридор, к входной двери, и стоило только той открыться, как он выдал целую очередь вопросов о судьбе письма, внешнем виде ёлки, её доступности для Деда Мороза и много о чём ещё, начав с высоты сугробов на участке и заканчив «почему Новый год наступает именно зимой?». Мужчина подробно ответил на каждый и только после этого, успокоившись и утолив любопытство, сын позволил увести себя в спальню и уложить в постель. Его уже давно клонило в сон, но насущной вопрос с письмом не давал ему окончательно расслабиться, поэтому, стоило только найтись решению, Лев сразу начал клевать носом и уснул почти мгновенно. Степанова даже не успела толком устроиться рядом с ним, чтобы по обыкновению вместо колыбельной рассказать придуманную почти на ходу сказку, как услышала мирное сопение. Оно было настолько заразительно, что её саму подушка и одеяло едва не взяли в свой тёплый и мягкий плен в ту же секунду, но привычка до последнего быть хорошей и воспитанной девочкой была сильнее и Степанова, собрав волю вместе с волнением в кулак, спустилась обратно на кухню, где Булат наводил порядок и чистоту после их позднего ужина.
Нерешительно замерев уже второй раз за последний час на пороге, она понаблюдала пару секунд за его размеренными и отточенными движениями и предложила:
— Булат, может, давай я всё здесь приберу?
— Я сам, — отрезал мужчина коротко, не удостоив её и взгляда.
Перетягивающего всё внимание и разрежающего напряжение фактора в виде Льва теперь не было и атмосфера между ними изменилась кардинально, ощутимо потяжелев и сгустившись, как перед грозой, отчего девушка неосознанно вытянулась в струнку и так и осталась мяться на пороге, не в силах ни уйти, ни сделать шаг вперёд. Сабурову же, если судить по внешнему виду, всё было нипочём и напряжённость, царившая в кухне, ничуть не мешала ему заниматься делами.
— Эм… У тебя прекрасный дом, — попыталась она безуспешно сгладить нелёгкую обстановку светской беседой ни о чём. — Ты давно здесь живёшь?
— Нет.
Сабуров идти ей навстречу, по всей видимости, не собирался, продолжая ходить перед ней туда-сюда с отстранённым видом. Девушка вздохнула, переступила с ноги на ногу и попробовала ещё раз.
— Понятно, а переехал сюда из нашего городка тоже недавно или…?
— Около трёх лет назад.
— Ясно. И как тебе тут? Мы здесь без малого год и…
Замолчала на полуслове, когда мужчина громче и резче, чем следовало, задвинул (или лучше будет сказать швырнул?) стул за стол и, сразу же осознав причину такой реакции, поспешно затараторила:
— Булат, я не то имела в…
Многозначительное «мы», произнесённое совершенно необдуманно, запоздало резануло по ушам, будто кто-то провёл с нажимом по пенопласту, отчего захотелось передёрнуться и поморщиться. Для кого-то «мы» означало семью, для неё же оно было всего лишь местоимением и особого, светлого и тёплого смысла не имело. Вот только не объяснять же это теперь ему, правильно? Да и нужно ли? Зачем оно Булату? А ей зачем?
Секундная заминка, потраченная на сомнения и подбор слов, которую он заметил и не упустил возможности ею воспользоваться.
— Я оставил для тебя сменную одежду в ванной.
Это что, прямой намёк на то, что ей пора перестать ему докучать и идти спать? Марина нахмурилась, непрерывно следя за его передвижениями и абсолютно не зная, что делать дальше. С одной стороны Сабуров ясно дал понять, что в душевных разговорах с ней и в принципе в её компании не нуждался, а с другой желания уходить, как не было, так его и не появилось. В конце концов, столько времени прошло с их последней встречи… Ей бы смотреть на него и смотреть. Слушать. Узнать чем он жил все эти годы. Кем… Последнее, конечно, Степанову не касалось, но… Но она ведь интересовалась этим не из праздного любопытства, а потому что считала его не чужим для себя человеком. Особенно после того как Булат их спас и оказал помощь в тяжёлый момент. Вдвойне особенно после его доброго отношения к Лёвику.
— Эм… Спасибо, Булат. Правда. Не только за одежду, а за всё, что ты для нас сделал и делаешь. Ты… Если бы не ты… — от одной этой мысли по коже поползли колкие мурашки. — Даже подумать страшно, что было бы, если бы не ты.
Мужчина прослушал её сбивчивую речь, загружая посудомойку и строго смотря прямо перед собой, будто опасался, что грязные тарелки без его пристального внимания сбегут, позвав за собой вилки с кружками. От него веяло такой холодной безучастностью, что Степанова окончательно стушевалась. Невольно создавалось впечатление, словно она со стенами разговаривала, а не с человеком, с которым была близка. Точнее когда-то была близка. Забывать об этом нельзя было ни в коем случае, чтобы не обманываться, не ждать и не надеяться.
— Только мне… — продолжила, желая как можно быстрее заполнить неуютную тишину и получить от него хоть какой-нибудь ответ. — Только мне нечем с тобой расплатиться за помо…
Булат выпрямился, захлопнув дверцу посудомоечной машины, прошёл мимо, не глядя, к шкафу, поблизости от которого девушка всё это время не знала куда себя деть, и с совершенно нечитаемым выражением лица бросил:
— Натурой отдашь.
Степанова замерла, будто громом поражённая.
Что⁈ Ей послышалось? Натурой⁈ В том самом смысле «натурой»⁈ Это… Это шутка же,
